Роковая ночь

Я бесконечно повторял ей, что моя привязанность к ней нисколько не уменьшилась и что она ни капли не виновата, — но Зумруд продолжала терзаться горем. Мысль о том, что низкий пройдоха воспользовался обманом и познал сладость ее ласк, не давала ей покоя. Она оставалась грустной, здоровье ее пошатнулось; наконец она слегла и, уже совсем ослабев, на смертном одре просила у меня прощения за измену, в которой я и не думал ее упрекать. Вскоре она умерла.

После ее кончины, когда завершились траурные торжества, я послал за царевичем Ахмад-эд-Дином Зангуи.

— О брат, — сказал я ему, — детей у меня нет, и так как я решил провести остаток жизни в безвестности, прими корону мосульского царства! Я отрекаюсь в твою пользу, оставляю роскошь дворца и монаршую власть.

Ахмад-эд-Дин обожал меня и употребил все возможные доводы в пользу того, чтобы оставить царство в моих руках.

— О царевич, — возражал я, — сердце подсказало мне решение, от которого я не отступлюсь. Безвестному человеку никто не завидует; удалившись от дел, я смогу посвятить остаток своих дней оплакиванию Зумруд; я буду вспоминать часы и дни, проведенные вместе с той, которую я навек потерял, и приятные воспоминания смягчат мое горе.

И я оставил Ахмад-эд-Дина на мосульском троне вместо себя, а сам отплыл в Багдад, взяв с собой несколько человек охраны, немалое количество золота и драгоценных камней. Я благополучно достиг города и направился в дом Муваффака. Мой тесть был удивлен моему приезду, а сообщение о смерти моей дорогой Зумруд потрясло обоих родителей.

В Багдаде я оставался недолго, после чего присоединился к путешественникам, ехавшим из Татарии, и достиг этого города, где живу и поныне. Прибыл я сюда сорок лет назад: место понравилось мне, и я зажил тут уединенно, не оставляя воспоминаний о Зумруд, чей образ всегда предо мной. В городе знают, что я чужеземец и редко принимаю гостей.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ ХАЛАФА И КИТАЙСКОЙ ЦАРЕВНЫ

Когда Фадлаллах закончил свою повесть, хан и его жена высказали восхищение его благородством и верностью.

— Вы видите, — заключил хозяин дома, — что человеческая жизнь подобна мыльному пузырю, которым играет любой порыв ветра.

— Но я хотел бы, — ответил ему Халаф, — чтобы каждый мужчина мог похвастаться таким же присутствием духа, которое позволило бы ему переносить превратности судьбы, сколько бы их ни выпало на его долю!

В таких разговорах прошел остаток вечера.