– Вы тоже становитесь смелее, раз начали так резко говорить со своим лечащим врачом, – заметил он тихо. – Смерть пока никак не связана с нашим другом, я вас уверяю. Зара, тебе лучше нас покинуть. Твое лицо не должно стать первым, на чем остановится взгляд Ивана. А вы, – он кивнул на меня, – можете остаться.
Проходя мимо, Зара слегка пожала мне руку и ушла в мастерскую – дверь за ней закрылась, в замке повернулся ключ. Я обратила внимание на действия Гелиобаса. Наклонившись к распростертому князю Ивану, он крепко взял тяжелые безжизненные руки в свои, а затем внимательно вперился в бледные, застывшие черты с выражением самого настойчивого спокойствия и совершенно непоколебимой уверенности.
Он не произнес ни слова, лишь застыл, словно статуя: казалось, он едва дышит – не дрогнул ни один мускул. Прошло секунд двадцать-тридцать, и на как будто бы мертвое лицо вернулся румянец, брови дернулись, губы дрогнули и раздвинулись в тяжелом вздохе. Бледные веки стали естественного оттенка – они открылись, и князь посмотрел прямо в принуждавшие к повиновению очи властного Учителя.
Сильная дрожь сотрясла тело молодого человека: его прежде безвольные руки с силой и страстью обхватили пальцы Гелиобаса, и, все еще встречая твердый взгляд, который словно пронзал самый центр тела, князь Иван, как некогда Лазарь, встал и выпрямился. Гелиобас в этот момент отвел глаза, опустил руки и улыбнулся.
– Тебе лучше, Иван? – спросил он любезно.
Князь в недоумении огляделся. Он провел рукой по лбу, но не ответил. Потом слегка повернулся и заметил меня в проеме окна, куда я отошла в страхе и изумлении перед дивной силой Гелиобаса, проявленной так открыто и очевидно.
– Скажите мне, – обратился он ко мне, – я сплю?
Я не могла ответить. Я была рада увидеть, как он оживает, хотя все же немного боялась. Гелиобас осторожно пододвинул к князю кресло.
– Садись, Иван, – сказал он тихо.
Тот повиновался и закрыл лицо рукой, словно в глубоком и серьезном раздумье. Я смотрела в молчаливом изумлении. Гелиобас больше не сказал ни слова, и мы вместе наблюдали за задумчивой фигурой в кресле, поглощенной мыслями.
Прошло несколько минут. Тихое тиканье часов в зале стало почти невыносимым – настолько громким оно казалось в полной тишине, что окружала нас. Мне не терпелось поговорить, задать вопросы, выразить сочувствие, и все-таки я не осмеливалась даже пошевелиться или произнести хоть слово. Внезапно князь поднялся – его движения были спокойны и величавы, однако словно исполнены странным смирением.
