Теперь у КЮРЕ был несуществующий агент, официально скончавшийся на электрическом стуле минувшей ночью.
Глава десятая
Первое, что увидел Римо Уильямс, – склонившееся над ним ухмыляющееся лицо монаха-капуцина. Из-под потолка в глаза Римо бил яркий свет. Римо моргнул. Лицо не исчезло, как не исчезла и ухмылка.
– Наша крошка, кажется, проснулась, – сказал монах.
Римо застонал. Руки и ноги казались налитыми холодным свинцом, как после тысячелетнего сна. Болели ожоги от электродов на запястьях и лодыжках. Во рту сухо, язык как напильник.
Тошнота поднималась из желудка прямо в мозг. Временами ему казалось, что его рвет, но рвоты не было.
В воздухе пахло эфиром. Он лежал на чем-то вроде стола. Пытаясь определить, где он находится, Римо повернул голову и с трудом сдержал крик: казалось, что голова приколочена гвоздями к столу, на котором он лежал, и, поворачивая ее, он отламывал кусок черепа. В голове что-то грохотало. Вопили от боли обожженные виски.
Бу-бум! Бу-бум! – взрывался череп. Римо закрыл глаза и застонал.
Ударила мысль: «Дышу! Слава тебе, Господи, дышу! Жив!»
– Надо сделать ему серию болеутоляющих и успокаивающих инъекций, – услышал Римо, – и тогда через пять-шесть дней он будет как новенький.
– А если без болеутоляющего – как долго? – раздался голос монаха.
– Пять, шесть часов, но он будет страшно мучиться, а если мы…
– Обойдемся без уколов, – заключил монах.
Голову, как казалось Римо, массировали щеткой из мелких гвоздей и в то же время по вискам били чем-то тяжелым и грохочущим: бу-бум! бу-бум!
Прошли годы, хотя медсестра сказала, что он пришел в себя только шесть часов назад.
Дыхание стало легким, руки и ноги обрели чувствительность, потеплели. Немного стихла боль в висках и на запястьях. Он лежал на мягкой кровати в светлой комнате. Через большое окно мягко лился свет послеполуденного солнца. За окном легкий бриз волновал осеннюю пестроту деревьев. Через усыпанную гравием дорожку спешил бурундук. Римо захотелось есть. Слава Богу, жив; и есть хочется!
Он потер запястья и повернулся с каменным лицом к сидевшей рядом с кроватью медсестре.
– Меня собираются кормить или нет?
– Через сорок пять минут.
Сестре на вид было около сорока пяти, лицо жесткое, с морщинами. Крупные, почти мужские руки без обручального кольца. Но белый халат весьма неплохо наполнен высокой грудью. Сидит, положив ногу на ногу. Такие конечности вполне могли принадлежать шестнадцатилетней. Упругий зад на расстоянии протянутой руки от Римо.
