Руина

Тамара задумался: ему не хотелось ни трусость свою обнаружить, ни потерять протекцию у мецената, но не хотелось тоже подвергнуться и страшным опасностям, могущим иметь для него фатальный исход; а между тем, с другой стороны, предложение было так заманчиво. Он налил себе снова в кубок мальвазии и начал искать на его дне утешения.

— Да, ты прав, вельможный пане, — воскликнул он наконец, после довольно продолжительного молчания. — Я возьму с собой только двух слуг; один будет оставаться при мне, а другого буду посылать на ближайшие разведки, — и так будем подвигаться вперед.

Пан только снабдит меня презренным металлом в большом количестве, потому что без дукатов трудно двинуться; они и рот раскрывают всякому, и добывают руки, и находят убежище.

— О, не беспокойся, пане, об этом! Этим добром снабжу я тебя вволю…

— Так я завтра двинусь, — весело вскрикнул Тамара, порешив в уме, в случае чего, скрыться с дукатами, — или завтра, быть может, не успею собраться, так уж послезавтра… Мне только нужно послать недалеко за одним… необходимым для меня человеком.

— За проводником в степях?

— Нет, просто за преданным мне слугою. А проводник мне на какое лихо? Сам знаю степь, как свои пять пальцев! Искрестил ее!

— Пан там часто бывал?

— Случалось… Да, вот и в последний раз, — уж признаюсь вельможному пану, — приходил Тамара все более и более в игривое расположение духа; налетевшая было внезапно тревога внезапно же, при принятом им решении, улетела, сменившись самодовольно–радостным настроением.

— Вот про красавицу, что я говорил, — ведь я ее вынюхал и похитил в той же степи.

— Как? Это любопытно. Значит, она казачка?

— Казачка и невеста вот этого ненавистного мне Мазепы, что нынче у Дорошенко правой рукой. Зол я на него и рад всякую пакость ему чинить.

— Да за что же пан к нему так беспощаден?

— А за то, пся крев, что он осмелился… — и Тамара вдруг сконфузился и замялся, но потом вдруг выпалил: — Осмелился приставать всегда к партиям, враждебным Речи Посполитой.

Нужно заметить, что этот шельмец — тонкая бестия, хорошо по–шляхетски эдукованный, был и пажом, и подчашим при королевском дворе и, несмотря на эти благодеяния, вечно шел против сословия благородного рыцарства, вечно держался схизматской церкви, вечно стоял за быдло, оправдывая пословицу, что с хама не будет пана. Ну, а я этого не потерплю нигде и за его мнения дал ему, чуть ли не в присутствии короля, пощечину.