Руина

— Воистину! — воскликнули разом все гости, подымаясь с места и крепко стискивая руку Самойловичу. — Так мы тебя и разумели… и не ошиблись…

— Значит, оно выходит, что, быть может, мы еще и аллилуйя запоем! Только позаботиться о том, чтобы Ханенку помочь на правом берегу, — произнес Мокриевич, — а здесь мы и сами управимся.

— Найпаче с такой головой, — воскликнул Думитрашка, опуская руку на плечо Самойловича.

— Служу, чем могу, отчизне! — поклонился со смиренной улыбкой последний и, поднявши сразу голову, заговорил совсем другим серьезным тоном.

— Боже упаси того, панове, кто подумает что злое о нашей дружеской беседе, одначе, как сами вы заметили, друзи, много у нас расплодилось плевелосеятелей, поносителей истины; увидевши наш собор, могут обвинить нас в злых умыслах, а потому до поры до времени не будем лучше видеться друг с другом, тем паче, что покуда еще милует нас Господь, а если я или кто из вас узнает что важное, пусть известит о том тайно и невидимо для злого ока людского своих товарищей.

Проводив своих тайных гостей, Самойлович возвратился к себе и несколько раз прошелся в волнении по комнате.

Известие о том, что Ханенковых послов схватил Дорошенко, сильно взволновало его, но приход трех старшин привел его в такое радужное настроение духа, что даже заставил забыть это неприятное обстоятельство.

Да, теперь он будет действовать уверенно. К нему пришли, значит, нуждаются в его совете, верят в него. А пан генеральный обозный хочет прийти последним, на готовенькое.

Гм! гм! — Самойлович усмехнулся, — прийти первому опасно, но и последним явиться тоже разница большая, можно опоздать и оказаться лишним… Хе, хе! Ну, пусть себе хитрит, ему, Самойловичу, от этого убыли не будет. На Домонтовича и на Думитрашку можно рассчитывать больше, чем на самого себя. Мокриевич? — Самойлович прищурился и глянул куда-то в сторону: по лицу его пробежала насмешливая улыбка. — А что ж, и таких нельзя цураться; для торговли нужно и серебро, и золото, и медные гроши.

Час шел за часом; дождь лил с неба непрерывными холодными потоками; усыпленные его мерным шумом, мирно почивали батуринские жители, а пан генеральный судья Самойлович все еще расхаживал в волнении по своему покою, но никто бы не мог и предположить того, какие честолюбивые помыслы росли и шевелились в его голове.

На другой день пан судья проснулся и почувствовал себя плохо; послал за ворожкой; ворожка пошептала, дала какого-то зелья, но лучше не стало.