Руина

Ну, так приступим!

Гетман подсел к Мазепе и начал торопливо излагать статьи уклада: оба гетмана вступали в наступательный и оборонительный союз, целью которого было слитие Украйны воедино, под одной булавой; первым протекторатом этой возрождаемой страны наименована была Москва, но, в случае отказа ее, оба гетмана соглашались и на протекторат Турции, — только не Польши. Далее следовали подробности относительно количества войска, места сбора, времени соединения и другое.

В царившей вокруг тишине слышались только тихие отрывистые слова гетмана да скрип пера; иногда только к этим звукам примешивался легкий треск теплившихся трех лампад, из которых средняя была подарена настоятелем Печерского монастыря и отличалась величиною и изяществом.

Время шло, свечи догорали и гасли, но гетман не хотел звать слуг переменить их, а спешил лишь окончить договор.

Когда уклад был дописан, то гетман заявил Мазепе, что желает, чтобы о нем хранилась тайна впредь до перехода Дорошенко на левый берег Днепра, а Мазепа, разделяя вполне мнение гетмана, добавил еще:

— Не только сохранить нужно до поры до времени все это в тайне, но необходимо еще уверить и воевод, и старшину, что гетман Многогрешный — заядлый враг Дорошенко и велел его посла заковать.

— Да, так еще лучше… порану ведь нужно спешить в Чигирин.

— Узник может и убежать, — усмехнулся Мазепа, — потому-то я и просил бы отпустить меня не с лаской, а с криком и бранью, и повелеть отвесть меня, как арестанта, к Самойловичу.

— Добре. А теперь пробачь мне, любый пане, если я сказал тебе какое призрое слово; чернец–шпион — для меня ненавистен, а Мазепа, посол Дорошенко, — люб мне и дорог! Перед тобой, как репрезентантом благодетеля моего, гетмана Петра, бью челом и прошу отпущения и забвения многих против него вин и грехов, какие лежат у меня на сердце… Каюсь, терзаю себя, да уж минулого не вернешь, — говорил он взволнованно, и слезы струились по его бледным щекам.

— А теперь вот клянусь на присланном в дар мне образе, — и гетман приложился набожно к Спасу, — что в нем, в моем бывшем друге, я вижу только свое спасение и счастье отчизны и что не изменю ему, — поднял он вверх два пальца, — ни словом, ни делом до последних дней живота моего, какой я с радостью положу за благо моей родины…

Гетман подписал договор и, простерши руки к киоту, произнес дрогнувшим голосом:

— Вас, силы небесные, призываю в свидетели моего слова!

— Да хранит же его Господь, как и жизнь твою! — закончил растроганный, потрясенный Мазепа.