Руина

Гетман дбал только про счастье и добро Украйны, он соединить ее хотел под одной булавой, а те, кому захотелось вырвать булаву из его рук, оклеветали его, чтобы самим на его место сесть. Все это штуки Самойловича! Для того он заслал и гетмана, для того схватил и Сирко, чтобы самому добиться гетманства.

— Не добьется! Не допустим! Бить их всех! — заревели кругом разъяренные голоса. Все смешалось в бешеный крик.

— Стойте! стойте! Пусть пан полковник скажет, что делать! — начали наконец вырываться из этого общего гама одинокие голоса, другие подхватили их, и наконец раздался единодушный крик сотенной толпы:

— Говори, батьку, что делать, тебя послушаем, говори!

— А вот что скажу я вам, дети! — заговорил с воодушевлением Гострый, и черные глаза его сверкнули под седыми бровями.

— Коли нам еще дорога и люба отчизна, то не допустим мы, чтобы свои же Иуды ломали так все права наши и безнаказанно творили такие бесчинства.

— Не допустим, батьку! Не допустим! — вскрикнули горячо Андрей и Марианна. — Головы свои положим лучше до единого, а не отдадим Украйны в руки предателей!

— Верно говорит полковница! Пойдем все в Батурин!

— В Батурин! В Батурин! — раздался единодушный крик толпы.

— Так, в Батурин, — продолжал воодушевленно Гострый, — пойдем все в Батурин, дети, и потребуем от старшин ответа: пусть скажут нам, каким правом смели забрать без суда и без ведома казачества гетмана. Пусть вернут нам его или выходят к нам на суд. А коли уж нельзя вернуть гетмана, так мы все станем на раду и выберем гетманом того, кто окажется достойным держать булаву, а не изменника Самойловича, зрадца и предателя отчизны.

— В Батурин! В Батурин! Веди нас, батьку, — все пойдем за тобой! — прокатился от одного конца толпы до другого воодушевленный крик.

В тот же день Гострый, в сопровождении Андрея и Марианны, всей своей надворной команды и громадной толпы народа, выступил из своего замка. Лишь только весть о его выступлении разнеслась по окрестностям, как со всех сторон к нему начали прибывать толпы народа и казаков.

Было среди них немало и запорожцев, возмущенных арестом Сирко. Народные массы и так уже кипели кругом и волновались, но у них не было предводителя, и вдруг предводитель явился, и такой блестящий, славный, как Гострый.

Нельзя было теперь узнать уже старого полковника в этом седом герое. Вся давняя мощь и удаль проснулась и заиграла в сердце Гострого.

Словно могучий орел с молодыми орлятами, выступал он с Андреем и Марианной впереди своего отряда.