Руина

— Ну, панове, — горячился Лянскоронский, держа в руках какое-то письмо, — как же теперь нашему гетману Собескому верить? — Уверил нас, что епископ краковский поставит нам на свой счет шесть тысяч жолнеров, а теперь я вот сейчас получил от его милости извещение, что он сможет препроводить к нам не более пятисот человек. И когда еще сможет? Так вот какое у нас дело.

— Да хотя бы эти пятьсот жолнеров, — заметил майор, — а то у меня артиллеристов вовсе нет.

— Что же это за помога? — раздражался комендант.

— Что это за помога пятьсот голов? Смеховище! На такую твердыню нужно тысяч восемь народу да с сотню гармат!

. — На дьябла нам с полтысячи рвани! — заволновался и Ревуцкий. — Пусть епископ или гетман там шлют нам зараз обещанные шесть тысяч! Здесь ли гонец из Кракова?

— Там, в покоях, — повел комендант головой.

— Так пойдем, пане–друже, постараемся через него убедить епископа и пошлем сию минуту гонца к Собескому.

— Необходимо, — согласился Лянскоронский, — гетман все обнадеживает нас миром, а мы в полной неизвестности, что творится вокруг… В случае чего, храни Боже, так нас на все беды — одна лишь горсть!.. Хотя бы этот Ханенко прислал… а то заварил пиво, а сам — до дьябла!

К концу этого разговора все гулявшие по аллеям примкнули к коменданту и вместе с ним вошли в дом.

В саду, над обрывом, остались только Ядвига да Фридрикевич.

— О чем пан задумался? — спросила наконец своего молчавшего соседа Ядвига.

— Так, о многом, — вздохнул он.

— Эх, золотая панна! К чему нагонять на вас тоску-тугу?

— Так какая же это дружба? — заметила с болью в сердце Ядвига. — Нет, пан далек от меня, очень далек… Между нами лежит черная пропасть… Я бы всю жизнь отдала, чтобы перелететь ее и стать рядом, рука об руку, с своим другом… Да он этого, видимо, не желает… даже поговорить по душе уклоняется…

— Любое мое дитятко! — пожал ей руку Фридрикевич.

— Прости, если я чем огорчаю… но между моим и твоим сердцем действительно бездна: мое искалеченное, все в рубцах, а в твоем чистом, как утренняя роса, отражается небо…

— Нет, я не дитя! — заговорила горячо Ядвига, и ее выразительные глаза заблестели. — Я умею привязаться горячо, безраздельно… Мне знакомы уже не детские, а глубокие чувства… мне знакома скорбь жизни, мне близко горе отчизны!..