Руина

Этой безумной скачкой он словно думал уйти от своих мыслей, от самого себя!

Но это ему плохо удавалось. Словно какой-то страшный кошмар, двигались за ним и христианские пленники, которых он должен был сам отвезти в дар крымскому хану.

Правда, это были ляхи — исконные враги казаков, но это не уменьшало терзаний Мазепы — это были христиане, и он сам должен был предать их в руки басурманам.

Путники достигли южной границы Украйны и въехали в безбрежные Дикие поля. Здесь уже отряд двигался медленнее. Тишина и величие степи подействовали как-то успокоительно на Мазепу; мало–помалу к нему возвратилась его обычная способность владеть собой и трезво смотреть на действительность.

Мазепа взвешивал хладнокровно в своем уме все шансы Самойловича и Дорошенко, и для него уже не оставалось никакого сомнения в том, что дело Дорошенко проиграно, и проиграно бесповоротно.

Разум твердил Мазепе, что оставаться дольше с Дорошенко безумно, преступно, а сердце сжималось от боли и тоски при одной мысли о возможности покинуть несчастного, одинокого, оставленного всеми гетмана.

Но, кроме этих политических соображений, был еще один неразрешенный вопрос, который, главным образом, мешал Мазепе принять то или другое решение. Было одно тайное побуждение, заставившее Мазепу принять поручение гетмана, — это непобедимая тоска по Галине, которая только и могла находиться в Крыму. Конечно, он мог бы отпустить пленников и явиться сам в Крым, но гетман дал ему, в качестве конвоя, вместо казаков татар, и они ни в каком случае не допустили бы подобного поступка.

Конечно, Мазепа мог бы уйти от них сам, бежать, скрыться, но тогда он уже не мог бы появиться в Крыму и искать там Галину. Прибывшие татары рассказали бы хану о его поступке, а без ханской помощи все его поиски не могли бы дать никаких результатов.

В таких безрадостных размышлениях продолжал Мазепа свой путь. Уже с неделю ехали они чистой степью, не встречая никого на своем пути. По расчету Мазепы, они уже должны были приближаться к татарским полям.

Был ясный летний день. Кругом сияла степь своей величавой красотой, но Мазепа не замечал ничего; устремивши угрюмый, неподвижный взгляд в луку седла, он вполне погрузился в свои печальные размышления, как вдруг чей-то громкий голос заставил Мазепу прийти в себя. Мазепа вздрогнул, оглянулся и увидал, что к нему подскакал один/ из сопровождавших его татар.

— Что случилось? — обратился он к нему отрывисто, предчувствуя уже что-то недоброе.