Испугался или обрадовался? По лицу и не понять.
— Максим?
Удивление превратилось в улыбку. Не в испуганную, довольную. Будто лично он меня грудью во время атак прикрывал. Выкатился из-за капота, широко расставил руки. Не знаю, как реагировать на этот жест. Ответил на его приветствие дружескими объятиями, старый мент похлопал по плечам. В конце концов, он меня в отделение привез, да не он ТУДА отправил.
Его лицо на миг изменилось, появились тревожные морщины. Отпрянул, словно от прокаженного.
— Ты… ты что же? Сбежал?
В самом деле.
Сколько я там пробыл у Бейки? Месяц? Может, чуть меньше — и уже вернулся из десятилетнего заключения.
Вместо ответа достал подписанное Бейкой письмо, протянул ему.
Напялил очки на нос, развернул лист, прочистил горло: ожидал от меня чего угодно, но не такого жеста. Улыбка вернулась на старое лицо.
— Так это про тебя, что ли, по телевизору все уши прожужжали? Ну Макс, ну хват! Знал бы твой отец, сейчас бы мы с ним по чарочке вдвоем разбодяжили, вспомнили былое, эх!
Тут же спохватился, хлопнул себя по коленям.
— Чего ж стоим-то? Айда в машину! Инка-то, ух, Инка-то как обрадуется!
Вспомнил про кошкодевочку. А ведь даже не написал ей, что возвращаюсь домой. Устыдился: она мне письмо прислала, а я ни строчки в ответ.
— А работа?
— Героя с почестями везу! Личным кортежем! Что, как не моя работа, а, Потапов?
Согласно кивнул, нырнул в узкий салон милицейской машины. Надеюсь, хоть без мигалок поедем. СанСаныч тяжело забрался внутрь, завел машину.
Радость сменилась молчанием: в настроении старик оказался переменчивей любой девчонки. Хотел завести с ним разговор — ничего не шло на ум."
"Вырулили. Машина, скрипя, тащилась по дороге. Встречные водители спешили уступить дорогу — то ли боязни ради, то ли уважения для.
— Меня за тебя жена чуть поедом не съела, Максим.
— Да?
— Она ж тебя еще сорванцом помнит. Сказала, что сгубил мальчишку…
«Вот что, Потапов. Надоел ты мне своими выкрутасами хуже горькой редьки.
Пихну тебя сейчас во временную. Бумагу напишу — так, мол, и так. Нет сил терпеть! А там уж — как знаешь».
Слова всплывали, будто из прошлой жизни, звучали отдаленным набатом в голове.
— А я ведь тогда на тебя ничего не писал. Хотел тебе в тот вечер сказать, да как-то все забылось. От расстройства-то.
— А кто написал?
— Вербицкий, что ему в жопе чесалось. Ты сам подумай, Макс: я бумагу на отгул неделями подписываю, подписи от начальства дождаться не могу.
