– Но я не стану посылать сообщение с таким текстом, да еще без подписи. Некоторые новости нужно сообщать, глядя человеку в глаза.
– Угу, – буркнул Коробок.
Я решила увести Димона в сторону от личных проблем:
– Забудь. Вероятно, известие адресовано не тебе. Кто-то просто ошибся, набрал не тот номер.
– У меня сейчас постоянная партнерша одна Лапуля, – неожиданно признался Коробок. – Никого, кроме нее, нет, ну, если не считать случайных встреч, их было… э… три… нет, пять. Я даже всех имен не помню! И телефон никому не давал! Лапа бы мне лично новость сообщила, но она никогда не забывает выпить утром нужную пилюлю.
Я вспомнила щуплую, спицеобразную фигурку Барби.
– Совсем не похоже, чтобы Лапа готовилась к поездке в роддом. Давай вернемся к работе. Я говорила, что Файфман брякнула: «Олег Евгеньевич», осеклась и попыталась внушить мне, что психолог носит имя Алик Михайлович. Олег-Алик, ну, не расслышала я, уши мне заложило. В конце беседы я намеренно назвала врача по имени, сказав: «Олег Евгеньевич».
И снова суетливая реакция. Файфман перебила меня, воскликнула:
– Он Алик Матвеевич!
Сменила душеведу отчество, ранее говорила «Михайлович»."
"Руфина понятия не имела, что я всегда сохраняю беседы на диктофоне. Я прилетела в офис, включила запись и отчетливо услышала, как она восклицает: «Олег Евгеньевич», а уж потом, словно кролик из шляпы, возник Алик Матвеевич, которого она прежде назвала Михайловичем.
Димон, косясь на свой телефон, куда опять, судя по звуковому сигналу, пришло сообщение, раздраженно заявил:
– Ерунда.
Какая причина скрывать имя психотерапевта?
– Понятия не имею, – честно призналась я. – Но задала себе тот же вопрос.
– Олег Евгеньевич, Алик Матвеевич, Фиг Иванович, Черт Сергеевич, Бубен Барабанович. Смысл какой его прятать? – фыркнул Коробок. – Ну какая разница, куда ходила Люба?
Я кивнула:
– Согласна! Я настораживаюсь, когда понимаю, что собеседник затаптывает, уничтожает следы.
Почему честно не рассказать об Олеге Евгеньевиче? Руфина мне выложила все тайны Любы. Попробуй его найти. Психолог появился в жизни Любы, когда той исполнилось то ли девять, то ли десять лет. Думаю, в те годы лица, которые занимались психотерапией, были наперечет.
– Ну, раз ты так просишь, – милостиво кивнул Димон, – тогда да, пороюсь. Интересно, кто прислал мне эсэмэску?
– Можешь успокоиться, – улыбнулась я. – Это чья-то шутка.
