Рыцарь ночи и Луна

Оставить его я не могла, есть ли в этом необходимость - не знала, но раз Ольгерд говорил, что мы должны пройти портал вместе, значит я его не брошу. Посидела с ним рядом, держа за холодную, вялую руку, допила взвар, оставшийся на дне фляги, еще немного посидела и выдохнув, встала. Пусть ноги трясутся, но нам нужно идти. Луна уже исчезала, похоже, скоро придет рассвет.

Какое-то странное ощущение тянуло меня к порталу. Это не был зов Тьмы, но какие-то отголоски темного я улавливала. Идти не собиралась, но учла, что впереди есть еще какая-то гадость.

Расстелив обрывки плаща Ольгерда, я кинула на одно плечо свой и его рюкзак, благо они были не велики, с трудом перекатила вялое, неподвижное тело на плащ, встала спиной к порталу и, упираясь обеими ногами в землю, рывками потащила его к арке. Не знаю, сколько времени занял путь, мне казалось, что вечность."

"Прямо на границе, когда я уже могла дотронуться до делящей мир пелены, я увидела то, что звало меня к порталу – сердце Тьмы. Больше всего это походило на гигантское человеческое сердце, с торчащими из него обрезанными трубками кровеносных сосудов.

Оно пульсировало так слабо и так неотчетливо, что во мне проснулась жалость. Однако я резко одернула себя, вспоминая отца и мать Алуны. Беспомощно огляделась, брать это голыми руками я не хотела. Вздохнула, бросила край плаща и вернулась за нагрудным панцирем черных доспехов.

Взяв его двумя руками, как тазик, я вычерпнула это сердце из ямки, и вместе с куском панциря бросила это сквозь входную пелену.

Повернулась, подхватила край плаща с лежащим на нем Ольгердом и, пыхтя, спиной втянула в портал.

Здесь стоял какой-то сумеречный свет, бравшийся непонятно откуда. Ровно в центре портала, между двумя пеленами проходов, пульсировало, слабо светясь, сердце Тьмы.

Выдернув из ножен черный кинжал, которым я так ни разу и не воспользовалась,  встала на колени, занесла его над сердцем, которое вздрагивало все жалобнее, вспомнила искалеченные, изгрызенные тела друзей, вспомнила отливающие черным глянцем и смертью глаза матери Алуны, вспомнила даже плачущую вдову  из обоза, которая хоронила мужа и с криком: «Сдохни же, тварь!», двумя руками вонзила кинжал в этот кусок плоти.

Не грянул гром, не заблистали молнии, зато пленка, отделяющая нас с Ольгердом от его мира, мгновенно стала непрозрачной, а та, куда мы должны были пройти, начала мутнеть по краям. Времени предаваться раздумьям у меня не было.