Рыцарь умер дважды

Темная пелена перед глазами приведет меня на кладбище, прямо к ее надгробию, подле которого будут нежно гореть оставленные матерью свечи. Я не коснусь их, не коснусь и камня. Я упаду на могилу… и пролежу так до рассвета.

Я всегда любил тишину — знамение уюта и покоя. Но тишина особняка Бернфилдов, в семье которых стало на одного человека меньше, давит сильнее самого тяжелого механизма, деформирующего металл и разносящего в щепки древесину. Без Джейн дом умер. Умер, хотя и продолжает прикидываться живым.

— Мама сказала, чай подадут к трем, — неживым голосом говорит Эмма.

Она сидит в кресле — осунувшаяся, облаченная в траур, сжавшаяся маленьким котенком.

— Благодарю, но я вряд ли останусь. Отец планировал посмотреть участок для дороги…

Эмма кивает, склоняется к вышиванию, над которым работает, и мы снова замолкаем.

Говорят, люди часто возвращаются на места самых страшных ошибок и самых горьких потерь. Так и я не знаю, что заставляет меня наносить визиты Бернфилдам и проводить часы в обществе того или иного члена семейства.

За прошедшую с похорон неделю все прочно вошло в колею: дела отца, огородничество матери, так что моя собеседница, как правило, Эмма. Эмма, так не похожая на Джейн.

Она стойко держалась на кладбище — и тем сквернее наблюдать, как она лишается рассудка сейчас. Я слышал даже, что она ходила в лес, к Озерам, любимым сестрой. Нашла она там что-то? Кровь? Следы? Догадки? Хотя об этом уже знал бы шериф. Редфолл… странный краснокожий. Тот, кто танцевал с Джейн, но чье лицо все время погребения хранило деревянное выражение.

Дикарь… стоит подумать о нем, и просыпаются дурные чувства. Впрочем, если кто и заслуживает дурных чувств, то я сам.

— Город весь в афишах. — Предпринимаю очередную попытку побеседовать. — Прибыл цирк, продают билеты. Первое представление вроде бы завтра. Вы не…

— У меня есть билет, — так же блекло отзывается Эмма, не поднимая головы.

— Купили? — С готовностью предлагаю: — Могу вас сопроводить. Вам нужно развеяться. Вера учит нас не загнивать в скорби, как бы больно нам…

— У меня есть билет, — повторяет Эмма.

Только что она укололась, но даже не ойкнула. Бездумно смотрит на палец, потом все-таки переводит взор на меня. — Его прислали из цирка.

— Так у вашей семьи есть там знакомцы?

— Нет. — И опять молчание. Сегодня Эмма особенно тиха, а жалость, которую я испытываю, горька и безнадежна. Мне нечем ей помочь, я и так уже все погубил, и мне вообще не следует бывать тут: я только мучаю и мучаюсь.