Рыцарь умер дважды

— Пей, — тихо предлагает он вновь и кивает на бутылку.

Забавно: я хорошо помню его проповеди, обличающие пьянство. Едкие, хлесткие, они отвращали от виски многих пропойц, хоть на неделю, — для Оровилла и это достижение. Меня пастор приводил прихожанам в пример: «Вот брат, чье трезвенничество внушает уважение, а легка ли его жизнь?». Теперь Ларсен, присев на помост, сам откупоривает бутылку. Я, не в силах подняться, роняю голову обратно на руки. Я устал, ослаб, видно, настолько, что преподобный мне чудится, да еще предлагает такое… Но когда я зажмуриваюсь, он не исчезает.

Я вскидываюсь и, наверное, смотрю очень выразительно, — слишком потрясен. Преподобный усмехается углом рта, потом вовсе начинает зычно хохотать. От протягиваемой мне бутылки расползается острый запах.

— Все в разумных пределах. Порок коварен, может легко подстеречь в такую минуту, но и я начеку. — Как ни в чем не бывало продолжает он. — И чтобы ты знал, успокоительные капли тоже включают спирт, но крайней мере, некоторые.

Спазм в горле заставляет осечься.

С усилием встаю, опускаюсь с Ларсеном рядом. Некоторое время мы молча сидим на кафедральном возвышении перед пустыми скамьями; я пытаюсь успокоиться, ищу покоя в небе за розеточным окном. Ночь темная, мирная… но в глаза вдруг глядит налитая кровью луна. По спине пробегает дрожь.

— Что так гнетет тебя? — тихо раздается рядом.

Исповедь перед причастием? Есть ли в ней смысл? Я начинаю с другого.

— «Поступок, достойный настоящего человека». Неужели можно остаться человеком, став чудовищем и разом отняв столько жизней, пусть грешных?

— Чудовищем? — Ощущаю, что он смотрит на меня, это почти осязаемое покалывание.

 — Каким чудовищем, краснокожий? Не тем ли, благодаря которому город впервые спит спокойно?

«…неправильно», — рвется с языка. Поворачиваюсь и действительно встречаюсь с Ларсеном глазами. Он безмятежно улыбается, лениво крутит бутылочную пробку в руке.

— Знаешь, краснокожий, — он говорит медленно, будто пробуя слова на вкус, — зачем нам вообще религия? Все просто: стержень каждого человека — вера.

Даже вера в то, что ты ни во что не веришь, — очередная религия, не лучше и не хуже других. Стержень помогает не сломаться и не заблудиться, и лучше укреплять его с юных лет. В тебе же… — Глаза задумчиво обводят помещение и снова останавливаются на мне, — два стержня. Один — сила твоих диких предков, другой — милосердие Христа. Тебе сейчас кажется, что это плохо, что один должен переломиться, но…

Он вдруг замолкает.