Рыцарь умер дважды

А ведь при мне он не просил его ни у кого, ни за какие поступки и решения.

— Я понимаю, что повлекло тебя туда. Тебе… нужна вера. И… — он медлит, — я дам ее тебе. Идем.

Он, взяв меня за плечи, как если бы я все же ослеп, следует к Саркофагу. Мерцающие глаза Обезьяны глядят в мои глаза, и вот теперь я в ужасе потупляюсь. Там космос. Там, в темноте.

— Не бойся. Эта сила не как у Ворона. Она не калечит.

Говоря, Вождь бережно берется за края каменной плиты и качанием головы отвергает мою помощь. Со скрежетом расходятся невидимые пазы; изваяние послушно поддается.

Мэчитехьо поднимает крышку и прислоняет к стене, но это отмечает только край моего сознания. На миг я вовсе забыл о Вожде, забыл обо всем. Едва помню даже себя самого и свои прежние мысли.

Я заранее готов отшатнуться от смрада гниения… но его нет. Неосознанно я, наоборот, ступаю навстречу, чтобы увериться: я вижу то, что вижу. И я опускаю потянувшуюся было руку, помня: мне дозволено лишь смотреть.

А некоторые цветы выбросили новые бутоны и листья.

Вождь гладит ее по щеке. Подается вперед, будто собираясь подступить вплотную, но не делает этого. Плечи его слабо горбятся. Он молчит.

Я опускаю взор. На правой руке Исчезающего Рыцаря, на костяшках, — свежая кровь. Она действительно ударила по крышке, в беспамятстве или встревоженная тем, что происходило меж Вождем и мной. Мертвые тела так не кровоточат. Значит…

— Она ведь… воскресла?

По лицу Мэчитехьо опять пробегает судорога. Он подносит окровавленную кисть к губам, целует.

При этом жесте я смущенно отвожу глаза… Но когда гляжу вновь, на запястье — той части, что оказалась за пределами камня, — медленно проступает трупное пятно. Мэчитехьо опускает бездвижную руку обратно.

— Все сложнее, Белая Сойка. Но я испробовал не все пути.

Он глядит без упрека или гнева — потому что прежде глядел без надежды. Снова мягко берет меня за плечо, уводя от Саркофага; мы возвращаемся к столу, за который он утомленно опускается. У высокого стула, наверное, последнего из уцелевших, мягкая спинка, обитая тканью, но Вождь не откидывается туда, а наоборот подается вперед, сцепляя в замок руки.

Я остаюсь стоять напротив, поверхность стола — пустоту ее нарушают сейчас лишь окровавленная пуля и светильник — разделяет нас.

Мэчитехьо приподнимает одну руку. На ладони след старого пореза.

— Я полагал, что одна рана — одна война. Она мучила нас обоих, и оба мы были повинны, ведя ее. Я окропил своей кровью зачарованные символы, но тщетно.