Рыцарь умер дважды

Не стоило забывать, кто ты: бледнолицые любят витиеватости, искусны в лицемерной учтивости с кровным врагом, а мирная речь их на деле ядовитее змеиных зубов. Ты, юная, ростом едва мне по грудь, уже скалилась, хотя твои босые ноги были сбиты, и ты едва стояла. Это — алые пятна на грязно-белых обмотках, — я тоже увидел.

— Поздно исправлять это, Жанна, но я учту твои желания впредь. Идем.

…Тогда мы впервые говорили в моих покоях, в общем-то, не зная, о чем говорить. Я попытался объяснить тебе суть Исполинов — разумных деревьев, посаженных предками повстанцев на заре мира.

Я сказал: им больно от огня, и даже если когда-нибудь вы отвоюете Форт, деревья-стражи не простят вас, и лучше вам не знать их мести. Ты задумчиво слушала, вытирала иногда кровь с рассеченного виска или касалась пальцами ран на ногах. Твои волосы, зачесанные так же, как зачесывает их «зеленый» народ, выбились, падали на лицо. Из-за спутанных прядей блестели глаза — так мог бы глядеть пойманный звереныш.

— Башни могут быть отвоеваны? Или ты лишь насмехаешься надо мной?

— Ничто не предрешено.

Это не значит, что я перестану противиться вашим жалким попыткам. Но не сейчас. Прими это в знак мира.

— Разве вы разделяете их с женщинами?

— Достойный враг, храбрый вождь не имеет для нас пола. А ты достаточно храбра.

— Но я не вождь, Мэчитехьо. Я лишь…

Божество. Ты их божество. Дух-хранитель, святыня, и ни одно из этих слов не делает твою судьбу проще. Мне тебя жаль.

Ты осторожно коснулась губами резного мундштука и вдохнула, устало опуская веки.

Я ждал, что вот-вот разразишься кашлем, как вчерашние мальчишки; им почти всегда тяжело дается первая, даже совсем легкая трубка. Этот же сбор был куда крепче, мог и сбить с ног. Но, покорно впустив в себя дым, ты выдохнула его ровной струей, и он улетел вверх, истаивая.

— Теперь я понимаю отца. Есть что-то умиротворяющее в этом зелье. — Ты открыла ясные, сухие, спокойные глаза и вернула трубку. — Итак… что ты возьмешь за наших людей?

Я не знал, чего просить; не просить вовсе было неправильным.

Я снова оглядел тебя и подумал о том, как недавно ты выросла. Я медлил долго. Ты побледнела, потупилась и прошептала: «Что угодно, только не трогай их». Не смогла скрыть: боишься, ждешь, что в качестве платы я потребую твою смерть. Подобно многим ты не ведала: те, кто в ладу с мирозданием, избегают неравнозначных обменов. Твоя жизнь уже тогда стоила дороже, чем шестьдесят других, чем сотня и две. Я вовсе не знал, за что мог бы взять ее по праву.