Рыцарь умер дважды

Глаза сверкнули, но ты осталась на месте и скрестила руки так, будто стальная чешуя и промокшая одежда могли согреть лучше огня.

— За это время произошло много дурного, впрочем, неважно. Важнее, что я вернулась, и что тут же ты сбежал, не окончив боя. Ты никогда так не уходил.

— Что ж. — Я тихо рассмеялся. — Твои люди могут считать даже, что я испугался. Обманувшийся враг — враг почти побежденный.

— Что ты требуешь за жизнь Вайю Меткого Выстрела? — Ты оборвала мои мысли.

— Прочие тебя не тревожат? — не преминул уточнить я с легкой издевкой.

Черная Орхидея тебе дороже других, так мне казалось. Может, раньше ты даже любила его, как нередко ученики влюбляются в учителей. А если и нет, мне нравилось раздраженное смущение в твоем взгляде.

— Меня тревожат все. Просто мой долг перед ним особенно велик.

— Похвально помнить старые долги. А вот помнить новый тебе не придется, его можно отдать прямо сейчас.

— Что ты имеешь в виду, Злое Сердце?

Ты по-прежнему сидела, сгорбившись, спиной к огню.

Быстро, скрывая дрожь в руках, вернула на стол кубок. Ты знала, что я злюсь, знала, что я тоже не забыл последнюю нашу встречу и не забуду нож, всаженный в меня тем, кого ты пришла спасать. И едва ли ты могла не понимать, что цена его жизни будет иной.

— Однажды я сказал, что собираю необычные трофеи, Жанна. Те, с которыми переходят грань. Граней много, и особенно они остры, когда ты молод. Последняя колыбельная, последняя игрушка, первая охота, первая кровь…

Я наклонился чуть ближе.

Ты не отшатнулась, но слабо выдохнула:

— Если не хочешь, чтобы с головы твоего учителя срезали цветки, ты отдашь мне свой первый поцелуй. Я знаю… ни в том мире, ни в этом он никому еще не принадлежит.

В тишине и треске пламени ширились черные провалы, сгорала зелень твоих глаз. По вашим законам я оскорбил тебя, по нашим — лишь предложил обмен. Неравнозначный. То, чего я просил, стоило дороже жизни Меткого Выстрела, его ножа и даже твоего «Ты лжешь». Но не дороже твоего «ненавижу».

— Откуда тебе знать, Злое Сердце? — Ты выпрямилась, справляясь с собой, посмотрела пристальнее. — Может, я давно чья-то супруга. Думаешь, я берегу себя для кого-то?

Губы были алыми от запекшейся крови, лицо — белым, почти как горный снег, который я видел теперь лишь в снах. Не дрожал голос, только руки, сцепленные в замок.

— Я знаю тебя. Мне этого достаточно.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

Но я знал. И я услышал, как по льду побежали первые трещины.