Рыцарь умер дважды

 — Ее можно спасти, Эмма, она может жить. «То была пещера, и камень лежал на ней. Иисус говорит Марфе: отнимите камень…»

Приподнимаюсь, глотая слезы. Сэм — Мэчитехьо — опять силится улыбнуться. Ноги подламываются, он падает на колени и сгибается пополам. Не кричит, но я уже видела однажды, как впиваются в волосы эти пальцы. Я знаю, что происходит. Когда Сэм поднимает голову, его глаза серые.

— Эмма? Ты плачешь? Господи, я что… ударил тебя? Я лишился чувств…

Я все еще на полу, трясусь, так же как трясется он, весь устремившийся ко мне и прильнувший к решетке.

Злоба вдруг пронзает, вспарывает когтями, силится впиться в душу крепче. Вождь что-то говорил о моей Джейн, что-то очень, очень важное. Но не успел сказать, потому что этот юноша, юноша, который и так уже сломал нашу жизнь своим появлением, помешал. Помешал, а теперь так нежно, с такой тревогой глядит на меня. Не догадывается, что только что сломал что-то еще. Ненавижу. Ненавижу. Не…

— Эмма, прошу, ответь…

Удается разомкнуть губы, подняться и отряхнуть платье.

Я даже нахожу мужество вернуться к камере и легонько сжать протянутую Сэмом руку. Но в глаза ему я больше не смотрю и не хочу, не могу слышать голос. Разум тщетно кричит: «Тебя заманивают в силок!», ведь тоскующее сердце плачет: «А если нет, если не просто так опустела могила?». И чудовище во мне… чудовище снова на стороне сердца. Оно проснулось и тоже подает ревущий голос. Оно беснуется: «Поторопись».

— Мне пора. Я буду за тебя молиться.

Откуда эта тварь может знать Библию? И почему зовет мою сестру не Жанной — Джейн?

…Винсент, возможно, забыл об обещании вернуться, возможно, потерял счет времени.

Он сидит недвижно за своим столом, уронив голову, закрыв ее руками. Он не рвет волос, плечи не трясутся. Конечно, он не плачет. Не оплакивал прилюдно даже отца, не позволит себе подобного и теперь. Но я никогда не видела его таким, не думала, что увижу, и не решаюсь не то что подойти — окликнуть. Я не стану его жалеть. Не могу, не вправе, не хочу. Просто осторожно миную, чтобы выскользнуть прочь. Слышу:

— Не езди по городу одна, Эмма. Пожалуйста.

— Конечно, Винсент. Спасибо за заботу. И… Сэму действительно холодно.

— Я принесу ему что-нибудь.

— Благослови Господь…

Вас обоих. Вас всех.

Я выхожу на пустую террасу, спускаюсь с крыльца и отвязываю лошадь. Улица безлюдна, и каждый пыльный камень пронизан злым любопытным солнцем. Оно наблюдает. Оно чего-то ждет. Ждет, и слова молитв в его лучах, наверное, острее ножей.