Рыцарь умер дважды

Так же кровь лилась там, в Луизиане, где плыл в дыму лагерь, окольцованный смертью. Кровь бежит по подбородку на воротник, жжет кожу, словно разрубленную заново. Стираю капли — они, мерцая, падают к ногам. Пошатываюсь: с болью резко, бешеным пульсом вдруг возвращаются забытое. Отчаяние. Бессилие. Страх. Но это снова страх за кого-то другого. И я не отступаю.

— Я здесь, Амбер. — Рука немеет, я сжимаю ее. — Здесь.

В камне безмолвие; за шумом в ушах — крик Эммы. Я не могу обернуться, не могу сказать девочке, что со мной все почти хорошо.

Пригвожденный к земле, я вижу кровь на выбитых знаках, вижу капли, жадно выпиваемые густо-изумрудным мхом. Почему ничего не происходит? Что если Амбер умер, задохнулся? Если мне некого спасать? Но я помню…

«Мне нужен твой голос. Нужна дорога к твоей душе».

— Великий… А ведь ты всегда говорил, что много чести — так меня звать.

Эмма подбегает и падает рядом, когда голос звенит в уме с привычным смехом. Не двигаясь, силясь не замечать ее плача, я впиваюсь в камень Саркофага второй рукой, чтобы не рухнуть и чтобы девочка — удивительно сильная в эту минуту — не оттащила меня.

— Доктор! Ваше сердце! Не надо, вы…

Я ее не слышу. И больше не вижу.

…Вокруг — подсвеченная белизна; у ног стелется зеленая дымка. Я в ней по колено, мои простертые вперед руки частично скрывает все то же странное, сияющее… что это?

— Наш свет, — откликается сонм неземных голосов, но, одолевая их, прорывается единственный:

— Многие слепнут от него. Прикрой глаза, иначе как будешь читать нудные книги?

Амбер с той стороны белизны цепляется за меня.

Мне даже не нужно видеть лицо, достаточно мальчишеского остроумия и длинных ногтей. Я слабо усмехаюсь, пробормотав:

— Давно не виделись. И поверь, о глазах я позабочусь сам, если выживу.

— Помнишь, как я спас тебя? Ерунда, учитывая все случившееся позже. Но… — руки сжимаются, — это первый храбрый поступок, который я, глупый мальчишка, совершил за долгое время, а возможно, в жизни. Ты был добр. Ты напомнил: мир не замкнут на тех, кто запер меня, на предателях и… на моем отце.

Каждый звук слова — «отец» — дышит страхом и отвращением вместо скорби. В горле встает ком.

— Амбер, я сделал лишь то, что…

— Я же говорил, я — бездомное животное, док. Думаешь, что-то поменялось?

Нет. Не поменялось, сколько бы поклонников ни стояло у него за плечами, сколько бы оков он ни сбросил, из скольких бы тюрем ни сбежал. И тут ничего не сделать. Можно только идти дальше. А идти пора.

— Ты не бездомное животное.