Рыцарь умер дважды

— О нет, хватит! Знаю! Все знаю… — Он вдруг перестает кричать, переходит почти на шепот, но шепот отлично слышен. — Знаю, а также помню, вождь: о тебе ходят легенды. Много легенд. И… ты так хочешь новую? О твоей грязной, мерзкой, смердящей дочери…

Бесшумный Лис не успевает закончить.

Одно движение — запылавшая рука устремляется к нему. Одно движение — пробивает грудь, словно бумагу. Бесшумный Лис охает сквозь зубы; расширяются его глаза, потом закатываются, и по телу пробегает быстрая судорога боли. Мэчитехьо подается ближе.

Склоняется так низко, что почти прислоняется лбом к покрытому смертной испариной лбу оседающего на колени советника. Глаза-угли вспыхивают от едва уловимой улыбки, полной дружеского участия. Тем более искреннего, чем глубже рука погружается в раздробленное месиво плоти и костей.

— Молись, друг мой. Молись и прихвати с собой свои мудрые советы.

Наконец происходит то, что должно было произойти уже не раз. Меня рвет, и я торопливо подаюсь назад, чтобы только не вывалиться из проклятых зарослей ничком.

Трясет. По горлу расползается горечь. Сквозь пелену вижу, с какой брезгливостью вождь бросает сердце рядом с трупом. Затем Мэчитехьо как ни в чем не бывало разворачивается к молодому индейцу.

— Ну… а ты-то веришь мне, Белая Сойка? — Это звучит устало. — В последнее время наш брат все равно стал излишне дерзок, и я перестал чувствовать его душу как свою. Это плохо кончается. Рано или поздно… что ж, он выбрал «рано». Я не неволю своих людей в выборе.

— Да, вождь, — торопливо откликается юноша, поправляет маску подрагивающей рукой.

 — Да, я… верю тебе. Я знаю, ничего и никогда ты не делал без смысла.

— Верно. — Мэчитехьо приближается. Он будто пытается заглянуть за прорези маски. — Верно… и я прощаю тебе твой страх. И пусть это тело, — кивок на советника, — станет подношением здешним змеям, которых мы потревожили. Ненавижу змей, Белая Сойка, более всего на свете ненавижу змей, но с ними лучше дружить.

Все время, что вождь говорит, я наблюдаю за его рукой.

Она расслабленно опущена, красна от крови. В какой-то миг ее вдруг снова окутывает пламя: кожа стремительно обугливается, лопается, но не источает ни запаха, ни дыма. Осыпается пепел. Рука сгорает до костей. Остается черный остов, на который неторопливо нарастают свежая плоть и мышцы, следом — кожа. Эта медно-смуглая кисть с длинными сильными пальцами уже не окровавлена, и она почти ласково поправляет перо за ухом молодого экилана.

— Ты прав, вождь.