Рыцарь умер дважды

— Это также известно нашей семье. — Я глубоко вздыхаю, сглатываю слезы. — Доктор Адамс сделал все, что было возможно. Как и вы.

Ком в горле; не могу говорить. Затравленно озираюсь, надеясь, что вернется мать: пятнадцать минут назад ей сделалось дурно, отец увел ее прилечь. «Придите…» — тщетно молю небеса. Но дверь плотно затворена. Никого нет, никто не найдет мужества переступить порог, и из Бернфилдов в комнате только я. Из живых Бернфилдов.

— Будет лучше, — преподобный будто не слышал, опять обращается к Адамсу, — если вы зашьете ее раны.

Прямо сейчас. Если, конечно, вы не считаете необходимым вскрытие и…

— Для чего? — бездумно спрашиваю я, перебив Ларсена. — Для чего, если она уже…

Для чего зашивать ее распоротый живот, если она умерла? Почему это звучит так гадко? Моя сестра даже не остыла. Она держала меня за руку около получаса назад. Ее пальцы сжимали мои, губы шевелились, грудь вздымалась. Полчаса — прогулка перед завтраком. Полчаса — несколько вальсов. Полчаса — время, чтобы расчесать волосы и украсить их шпильками, или сплести венок.

Оказывается… полчаса достаточно, чтобы разорвать жизнь на «до» и «после».

— Затем, мисс, — пастор обводит нас тяжелым взглядом, — что ее предстоит проводить. Контора братьев Блумквистов — если не ошибаюсь, единственное похоронное бюро Оровилла, — не слишком бережно обращается с усопшими. Что-то может потеряться.

Тошнота усиливается. Меня шатает, я опираюсь на стол.

— Прекратите! — Доктор рявкает, но спохватывается. Продолжает он почти с мольбой: — Прошу, преподобный, не надо.

Мы все знаем, что тело бренно. И все же не стоит распалять воображение девочки. Пощадите ее, если хоть чуть-чуть способны. Что же касается вскрытия, как врач могу сказать, что причина смерти ясна. Родители не имеют возражений…

— Я еще поговорю с ними. — Ларсен отступает от постели. — И попытаюсь утешить, насколько возможно. Работайте.

Заученно шепчу это, глядя в пол. Ларсен проходит мимо так стремительно, что подол сутаны кажется крыльями.

Я действительно благодарна: у самой нет сил на теплые слова для отца и матери, нет сил вообще ни на что, с трудом получается даже дышать. А пастор скажет, что нужно. Подарит родителям смирение и стойкость. Несмотря на резкость, у Ларсена подобраны ключи ко всем душам общины; душа отца, открытая неординарности и честности, непременно отзовется на христианское утешение, а с ней рука об руку выйдет к свету мамина. Жаль, моя душа забилась слишком глубоко в потемки.