Рыжее братство. Трилогия (СИ)

Только скажи откровенно, с чего на дыбы-то встал? Не хочешь править, считаешь себя недостойным трона или боишься, что, не успев выпрячься из одной кабальной телеги, окажешься в другой?

— Все просчитала… — как-то грустно усмехнулся Киз, в упор глядя на свои руки, словно взял и нежданно-негаданно резко увлекся хиромантией. — А что, если второе?

— Никогда не слышала о реально существующем государстве-утопии, где политику делают в белых перчатках и царит сплошная благость и всеобщее умиротворение, — пожала я плечами, сравнивая опыт наблюдения за политикой разных стран.

Печальные попытки установления равенства, братства и гармонии, исторически кончавшиеся массовым гильотинированием/расстрелами (нужное подчеркнуть) в моем мире и коварство, предательство, разрушения даже у идеальных с виду красавцев-эльфов на Вальдине явственно выявляли неприглядную закономерность.

— Власть всегда была тяжелым и грязным бременем, я вот так сразу и не скажу, чище ли твоя прежняя работа или нет. Но, став королем Артаксара, ты получишь реальную возможность опробовать себя не только в разрушении и устранении проблемы вместе с лицами, ее создающими, но и в сфере глобального созидания.

Может, и к лучшему, что такой, как ты, займет трон — Артаксар за последние века подрастерял вес на политической арене, надо это выправлять. Ну а если сомневаешься в собственной компетентности, так магия артефактов — символов Изначального Договора — тебе порукой, надо только правильно расставить профессионалов.

Я говорила, но лицо Киза не светлело.

Как закрылось тучкой мрачных дум, омрачающих чело, так никакого намека на солнышко не являлось. Типично октябрьское состояние, когда хмарь, сырость и безнадежное ожидание холодов здорово портят настроение.

Оборвав речь на полуслове, я резко клацнула челюстью, едва язык себе не прикусила, и хлопнула по лбу ладонью. До меня, будто анекдот до жирафа, дошел главный страх мужчины. Осенило внезапно. Как уже случалось в пути. Накатило странное состояние единения, длившееся не долее нескольких секунд и даровавшее просветление почище буддийских медитаций.

Тогда я поняла, что Киз не жесток и не зол, что такова лишь его маска, под которой скрывается идеалист каких поискать, отчаянно балансирующий над бездной и почти сходящий с ума от невозможности что-то изменить. Он настолько запутался в несоответствиях между «есть» и «должно», что перестал выглядывать за край маски. Он не был трусом, скорее узником обстоятельств.