Береговой постоял еще секунду – Катерине Петровне показалось, что он сейчас ее ударит. Она зажмурилась, и молнией мелькнувшая мысль о том, что на ней очки, и осколки стекол порежут глаза, и по щекам потечет кровь, была так страшна, что нечем стало дышать.
Бабахнула дверь.
Митрофанова медленно открыла глаза.
Береговой исчез, только колыхалась золотистая гаремная штора."
"Чайник все никак не закипал, и от разгулявшегося к ночи ветра в кухоньке было холодно и сильно пахло улицей.
Екатерина Митрофанова, устав караулить чайник, присела боком к столу, переложила ложку и переставила чашку, посмотрела и вернула все на прежнее место – в новой редакции, переставленные по-другому, чашка и ложка выглядели не идеально.
Ей нужно было чем-то занять голову и руки, непрерывно двигаться, шебуршиться, и – самое главное! – не думать, и она, открыв ноутбук, проверила почту в пятый раз за вечер.
Из магазина белья прислали уведомление о распродаже. Стрешнев что-то спрашивал про бумаги от Канторовича. Маня Поливанова написала, что «никак не может прийти в себя после эпизода в «Чили».
Митрофанова тоже не могла прийти в себя после этого самого «эпизода»!
Она аккуратно закрыла ноутбук, взяла ручку, салфетку и стала обводить на ней розы и лилии. Там, где рука промахивалась мимо лепестков, Митрофанова прилежно подштриховывала. С каждым штрихом розы и лилии становились все меньше похожи на цветы и все больше на ощетинившихся ежей.
– Я ни в чем не виновата, – вдруг сказала она громко, и мягкая слабая бумага порвалась у нее под рукой.
– Я не виновата! Я больше не хочу! И не буду!
Проклятый чайник наконец-то закипел, она вскочила и, делая слишком много лишних движений, кое-как заварила успокоительный сбор – пустырник, боярышник и валерьянку, все в пакетиках.
В холодной кухне немедленно запахло больницей.
– Со мной все в порядке! – объявила Митрофанова еще громче прежнего. – Я просто устала. Мне нужно в отпуск, только и всего.
Ветер громыхал за окном, как будто старался вырвать из стены железный подоконник.
Зазвонил телефон, и Митрофанова схватилась за него, как утопающий за соломинку. Слава богу, хоть кто-то догадался!..
– Катюшик, ты как там? – густым контральто осведомилась из трубки Маня Поливанова, известная писательница. – Переживаешь?
– И не думала даже! – выпалила Митрофанова. Губы у нее повело, и глаза налились слезами. – С чего ты взяла?! Еще переживать из-за всякой ерунды!
– Он не ерунда, – заявила Поливанова.
