Саботаж

Я бросаю то, что у меня в руке и, схватив Рэйли за волосы, откидываю ее голову назад, чтобы она посмотрела на меня.

— Я тебя не расслышал. Что делает шлюха, принцесса?

— Умоляет, — отвечает она, делая глубокий вдох.

Я добираюсь до нижней части ее живота, и Рэйли шире раздвигает ноги. Улыбнувшись, я останавливаю руку и скольжу ею обратно вверх, заставляя Рэйли рычать от разочарования. Добравшись до шеи, я обхватываю ее пальцами и сжимаю.

— Пожалуйста? — Рэйли немного повышает голос, в нем уже больше отчаяния, но все еще недостаточно.

Я вздыхаю в разочаровании.

— Думаю, если ты не хочешь воспользоваться своим ртом, то я эту возможность заберу.

Рэйли пытается приподняться на диване, но у нее ничего не получается.

— Пожалуйста! — просит она, вцепившись руками в диван по обе стороны от себя. — Пожалуйста, мне это нужно.

На ее прекрасные глаза наворачиваются новые слезы.

— Для чего я тебе нужен? — Я хочу, чтобы Нейт услышал ее слова.

— Чтобы ты дал мне кончить.

Боже, она гребаное совершенство.

Первый год я ее ненавидел, потому что так сильно хотел ее и знал, что не могу получить. Потом я ее получил, и от этого стало еще хуже. Моя ненависть к ней росла каждый раз, когда я слышал, как кто-то произносит ее имя. Она была везде. У меня дома. В школе. Рэйли вошла в мою жизнь и перевернула ее с ног на голову.

Не то чтобы мы трахались каждый день в течение последних шести лет. Бывало, мы месяцами не здоровались, сталкиваясь в коридорах дома.

Тот первый год, когда я учился в Баррингтоне, а она еще жила со своей мамой и моим отцом, был мучительным.

Я представлял, как она трахается со всеми этими школьными парнями. Это было похоже на то, как у ребенка отняли его любимую игрушку. В школе у меня все еще свои люди, но все уже было по-другому. Я физически не мог видеть, что с ней происходит.

Два раза в месяц у нас был семейный ужин, и, после того как наши родители ложились спать, я обязательно напоминал ей, кому она принадлежит. Но этого все равно было недостаточно. Я не мог с этим смириться.

Потом Рэйли, наконец, закончила школу, и мой отец устроил ее в Баррингтон. Тогда я понял, что должен забрать ее в свой дом. Я должен был сделать ее такой же несчастной, какой она сделала меня.

Теперь я понимаю, что мог бы иметь ее каждый день. Я должен был сделать ее своей раньше.

Я смотрю на сидящего в кресле Нейта. Его карие глаза сузились до щелочек, и я вижу, что та часть его лица, которая не заклеена скотчем, покраснела от смущения.