Сафари

— Тайяри (готово), бана лейтенант, — доложил черный унтер-офицер. Европейцы встали со сложенной для них тучи хвороста.

— «Браунинг» дал ему я. Это чертовски смелый парень! То, что он сожрал сердце Мели, этой черной скотины, ведь, в сущности ерунда! Но я боюсь, что наш начальник иначе отнесется к этому делу. В таких вопросах он страшно щепетилен. Я хочу поздороваться с этим людоедом. Надеюсь, санитар не ошибся и он, действительно, жив, — сказал лейтенант.

Сопровождаемый унтер-офицером, он зашагал по освещенному факелами полю.

— Ну, кто это там бросается тыквами? — проговорил опешивший лейтенант и с тревогой посмотрел вверх.

Аскари вытащил из кустарника упавший предмет.

— Аллах! — воскликнул он, уронил находку и, вытирая руки, с испугом вытаращил на нее глаза.

— Что это такое? Покажи-ка мне! — лейтенант ногой подкатил шар поближе к огню, и оба европейца содрогнулись от ужаса. Это была голова человека.

Офицер вынул носовой платок, взял череп за волосы и поднес его к огню.

— Это ведь упало сверху, не правда ли? Кто бы это мог быть? — спрашивал он в смущении.

— Бана обалейтнан Ликна, — громко и медленно проговорил среди мертвой тишины низкий голос.

— Кто? Это ты, Хатако? — пробормотал лейтенант. — Что ты там говоришь?

Приподнявшись на носилках, Хатако смотрел на него лихорадочным, но ясным взглядом.

— Это господин обер-лейтенант Лихнер, — повторил он, — я уже видел эту голову на шесте перед палаткой Мели, когда пришел его убить. — Он указал рукой на голову. — Он заплатил и за нее.

Хатако хотел еще что-то сказать, но упал в изнеможении и лихорадочный бред снова увлек его в далекие странствия.

Потрясенный офицер молча положил изувеченную голову товарища на песок. Никто не проронил ни слова. Ночной ветер раскачивал ветви деревьев под усыпанным звездами небом.

…Для Хатако потянулись долгие, унылые дни в гарнизонном лазарете. Уже через несколько дней он был вне опасности. Его здоровая кровь справилась с ядом когтей хищного зверя. Придя в сознание, он с тревожным огоньком в глазах спросил старого штабного врача, сможет ли он двигать руками как прежде. Тот твердо и спокойно ответил ему:

— Да. Но ты должен лежать неподвижно, слышишь? И еще много, много дней…

В свободные от службы часы врач часто сидел около него.