Самоход. «Прощай, Родина!»

– Как писать смогу. Тут же обратный адрес должен быть.

Адрес и в самом деле был. По просьбе Виктора Панченко вырвал его, и Виктор положил бумажку в носок – меньше шансов, что тот потеряется.

Вроде скромные подарки, а душа воспряла. И бандероль ли стала толчком, или молодой организм в конце концов пересилил, но Виктор пошел на поправку, раны на ноге и руке начали затягиваться. Да еще сведения с фронтов поступали обнадеживающие: немца остановили, фронт зимой и весной стабилизировался. Но это было затишье перед бурей.

Виктор уже стал из госпиталя на свежий воздух в скверик выбираться. Солнце пригревало по-южному, женщины мимо проходили – бойцы провожали их голодными взглядами. Бывало, и в самоволку сбегали: на базар, прикупить чего-нибудь, огурцов свежих или семечек – а то и самогонки. Другие временных подруг находили.

В дальнем углу сквера, за госпиталем, образовалась курилка, или скорее – некий клуб, где травили анекдоты и обменивались новостями из сводок. О фронте почти никогда не говорили, слишком тягостны были воспоминания.

Правда, было исключение – говорили о счастливых случаях, кои тоже происходили. Один из раненых рассказал, что его боевой товарищ нес за спиной буржуйку. Сзади, в нескольких шагах, взорвалась мина, буржуйка в многочисленных дырах от осколков, а его ни один не задел.

Другой рассказывал, как его подняли в караул – менять часового. Только он вышел из землянки, как в нее угодил снаряд и все отделение погибло, он один уцелел.

Третий поведал, как он в разведку с товарищами ходил.

Туда ползли спокойно, а когда возвращаться с языком стали, разглядели, что по минному полю ползли. И ни одна мина не взорвалась. И таких счастливых случайностей много было.

В их курилке стал бывать боец лет двадцати пяти. Виктору он не нравился – из приблатненных. На переднем зубе фикса железная, языком цокает и взгляд нагловатый. Таких Виктор видел на фронте: любители трофеев, они не брезговали снимать с убитых немцев часы, обручальные кольца, сапоги. Сам Виктор никогда ничего не брал – примета плохая была, сам не раз убеждался.

Стащил как-то один из самоходчиков с ног убитого немецкого офицера хромовые сапоги. В самую пору они ему пришлись, хвастал обновой. А через два дня шальным снарядом насмерть, на куски.

Приблатненный из новоприбывших был и все интересовался, где рынок. Идти не пробовал, поскольку в бедро ранен был и ходил с костылем. А через несколько дней прямо в госпитале его арестовали. Оказалось – самострел.