Оставив бойцу ломоть хлеба с кружкой сладкого чая, побежал в храм к Акимушке за йодом, солью и перевязочным материалом.
* * *Оказавшись в горнице, священник первым делом задернул занавески, потом подпалил фитиль керосиновой лампы — без ее слабого желтоватого света он не нашел бы, что требовалось для врачевания раны. Затем он вскипятил воду и начисто отмыл небольшое керамическое блюдо, на дно которого уложил два куска поваренной соли. Залив их горячей водой, тщательно размешал и опустил в насыщенный соляной раствор лоскут чистой хлопчатобумажной тряпицы.
Прихватив лампу, отец Илларион перетащил в сарай керамическое блюдо, йод, бинт и старую ватную телогрейку, в которой зимой расчищал перед крыльцом снег.
Кровотечение Ивану Сермягину (так назвался красноармеец) к тому времени удалось остановить. Он съел хлеб, выпил сладкий чай и чувствовал себя немного лучше.
— Как ты себя чувствуешь? — Отец Илларион приложил ладонь к его лбу.
— Получше. Спасибо вам, отец.
— Много не говори. Сил у тебя пока маловато.
Жара не было. Священник переложил инструмент из угла сарая и, постелив там телогрейку, устроил удобную лежанку.
— Перебирайся сюда. Тут будет поудобнее.
Сермягин переполз на новое место, а старик установил рядом лампу, снял с его ноги повязку и обработал йодом голень вокруг раны. Дав йоду подсохнуть, он вынул из раствора хлопчатобумажную ткань, слегка отжал ее и наложил на рану.
Красноармеец сдавленно застонал от боли, но потом, чтобы не закричать во все горло, зажал рот ладонью.
— Терпи, сын мой, терпи. Я знаю: это верное средство, — приговаривал священник. — Оно поможет избежать гангрены. Дня через три-четыре рана очистится и начнет подживать…
— Терплю, отец, терплю. Кто вы? Рассказали бы о себе. И вам дело, и мне отвлечься.
Отец Илларион присел рядом на край телогрейки, вздохнул и принялся рассказывать о своей жизни…
* * *Два последующих дня немногочисленные жители оккупированного Смоленска старались не покидать своих домов. Фронт с канонадой и бомбежками ушел на восток, однако в городе спокойствия не добавилось: по улицам и переулкам беспрестанно тарахтели стаи мотоциклистов, рыскали патрули.
Изредка гремели выстрелы и слышались отрывистые команды на «лающем» немецком языке. Солдаты и офицеры задерживали всякого, кто казался им подозрительным. Врывались в дома, устраивали обыски и допросы.
Этого-то и боялся отец Илларион. Потому сидел тихо дома и впервые за долгие годы не отправился на службу в храм.
