Санта–Барбара II. Книга 1

И, в конце концов, Мейсону пришлось примириться, что это не сон и не игра его больного воображения.

Мейсон еще раз убедился в этом, когда аллея парка опустела. Призрачная процессия окончилась самым обычным способом, чем и доказала свою реальность.

Низко наклонив голову и поплотнее запахнув пиджак, Мейсон направился дальше. Будто еще раз желая напомнить о его реальном наваждении, парк выплюнул в опустевшую аллею новую порцию спаржи. Пять одинаковых стебельков белых и тонких — это замыкающие праздничное шествие запасные игроки.

Обогнув церковь, они, как по команде, повернули налево, пересекли улицу и исчезли…

Мейсон неприкаянно брел по улицам, заглядывая в витрины еще работавших магазинов и ресторанчиков словно бездомный, который вынужден тратить свое время именно на созерцание праздника других.

Мейсон остановился у рыбного магазина, привлеченный запахом. Худой мускулистый негр выставлял в глубокой витрине бадьи с донным льдом. Рыба лежала ровным строем, она словно плыла, выгнув спины, но по крошеву дымящегося льда — кроваво–бронзовая, зелено–малахитовая, дымчато–полотая.

Здесь же у стекла сгрудились омары, повесив усики. Сильный запах реки теребил нос, вызывая непроизвольное желание прикрыть его.

Племенная рыба томилась словно живая в белом полупрозрачном льду.

Это зрелище вдруг напомнило ему, как в студенческие годы он часто посещал Нью–Йорк. Когда в Гарвардском университете наступало время каникул, Мейсон вместе со своим другом Биллом Мейстером отправлялся в поездки по равным городам США.

Запах рыбы у него прочно ассоциировался с Нью–Йорком и Новым Орлеаном.

Особенно запомнилась ему первая поездка в Нью–Йорк. Они с Биллом бродили по городу пешком, ездили из автобусах и подземкой, все время спорили и в чем‑то признавались — само собой, не без прикрас — и отдыхали в угловых аптеках, закусочных, городских парках, салунах, гостиных отелей, пока, вконец выдохшись, не оказались на озаренной закатным солнцем из‑за Гудзона могильной плите кладбища Святой Троицы, где‑то в северо–западной части Нью–Йорка, кажется на сто пятьдесят седьмой улице.

Мейсон тогда отметил, что уроженец Нью–Йорка, подобно парижскому бездомному или неаполитанскому босяку, конечно же, не обитает я не проживает в родном городе: он служит ему обжитой до последнего дюйма берлогой, а также любимым и одновременно ненавистным градом земным, с которым и за который надо биться, где надо только мечтать, а потом умереть, вернув праху прах.