Вино выбрала легко — Мозельское, Шпатлезе. Немцы считают его сухим, на самом же деле оно очень легкое. А вот обойтись ли бараниной с чесноком или замахнуться на утку в меду и томатах — настоящая дилемма. Еще подумала, нужно навестить норвежскую бабушку. Если понравится климат, можно и переехать. Генрих будет фотографировать. Катя сможет преподавать йогу местным домохозяйкам. К тому же она рисует декоративные картины, продает через знакомых блоггеров. Никто не верит, но на это можно жить.
Так вот, Катя приготовила ужин.
Генриху не звонила, чтобы не обижать подозрениями. День прошел, Генрих задерживался. К полуночи у Кати стали дрожать руки. Хотела выпить чаю, выронила чашку. Все-таки позвонила, — трубку он не снял. В том, что ты круглая дура, трудно признаться. Вызвала такси. Ехала в Ригу, придумывала оправдания. Вдруг ограбили его или в аварию попал. Не могла поверить, что вся эта Юрмала, медовый месяц, красавец на мосту — все обман. Катя сама себе, своим идеализмом, сплела и веревку, и петлю.
В три часа ночи в квартале, где все переливается, блестит и много пьяных голосов, она его нашла. В казино, за столом. Вцепилась в спину — ее оттащили. Он обернулся — с чужим, недобрым лицом. Взлохмаченный, смотрел мертвыми глазами, с трудом узнал. Назвал ее дрянью и дурой, оттолкнул. Тут уже она сорвалась. Кинулась в лицо, царапалась, визжала. Охранники вынесли нервных посетителей на улицу. Там Генрих Катю обматерил и сбежал. И все.
Она позвонила Саше Иванову, но сказать ничего не могла, ревела.
Иванов приехал. Тут очень кстати оказалось, что нет у него воображения. Он всегда спокоен как холодильник. Сказал, плевать на деньги, главное, что все здоровы. Этот странный силлогизм успокоил Катю. К тому же если Иванов берется сопереживать, то делает это с размахом. Двадцать тысяч верст и океанский прибой — вот лучший клей для разбитого сердца, сказал он. И пообещал купить домик в Калифорнии. И правда купил.
Отличное средство кстати, прекрасно лечит расстроенные нервы. За неделю Катя сократила рыдания до трех часов в день.
Собрала вещи. Чтобы ничто не напоминало о прошлом, она решила ничего не брать. Три шкафа — такой неудобный объем: оставлять жалко, взять невозможно. К тому же там сплошные ансамбли. К джинсам блузки и сапоги, платье летнее у нее было, с ним сандалии, шляпа…
Следующие пять минут ее рассказа я привести не смогу, потому что плохо понял. Так вот, белоснежный боинг собирался унести Катю в своих алюминиевых объятиях.
