Может, стоило всё же покинуть город? Отчего Генри уверен, что никто не сунется сюда? Страх распространялся по телу, потому что там, внизу, как минимум две сотни головорезов готовы были убить меня самым изощрённым способом.
«Мне передался твой страх», - шепчет Эдель так тихо, словно, кроме меня, её может кто-то услышать. – «Они нас убьют».
- Ты ещё вернёшься в Аскард, - пытаюсь подбадривать её, хотя не узнаю себя совершенно.
Смерть раньше не страшила. Я относилась к ней, как к чему-то неизбежному. Понимала, что у каждого человека своя жизнь, и моя работа была призвана продлевать срок эксплуатации.
Но…
Всегда есть но.
В момент падения с шестого этажа, я вдруг осознала, что смерть – это не то, что бывает с другими. Это то, что однажды произойдёт с тобой. И не обязательно в конце пути. Потому что именно тогда я умерла в первый раз.
Было неимоверно больно и страшно. Я прекрасно помнила истории из школы про детей-пионеров, которые стали героями посмертно. Рассказы о комсомольцах и партизанах.
Вот, где люди с отвагой. Я же, сидя на старом деревянном полу большого особняка, понимаю, что мне неимоверно жутко. И это будет не простой толчок от соседки, это будет куда хуже.
Толпа редеет. Вижу, как народ выстраивается в длинную очередь, чтобы поведать Локку обо мне. Не могла даже представить, что однажды стану преступницей, которая будет скрываться и таиться прямо под носом орков.
Генри тоже здесь, и у меня от нехорошего предчувствия сжимается сердце. Неужели, это всё сделано, чтобы заработать жалкие гольдены? С ужасом смотрю, как редеет очередь.
Как щедро выдаёт монету за монетой нэр, получив какие-то сведения. Рядом с ним Краг, слушает и кивает, размышляя над тем, где следует меня искать. А я считаю, сколько всего в очереди тех, кто между Бесцветным и Локком.
Нещадно мало. И, когда он останавливается напротив, моё сердце пропускает удар. За сколько там продали Христа? За тридцать серебренников? Я стою куда меньше. Один жалкий гольден.
Бежать в данную минуту нет смысла. Просто смотреть на то, как сейчас же толпа орков вломится в аптеку, чтобы четвертовать меня. Только по лицу Локка вижу, что он не рад Генри. Не слышу голосов, слишком тихо, намеренно, чтобы не доносилось до чужих ушей. Генри машет в сторону дома, и я замираю, а внутри испуганной птицей бьётся Эдельвея. Шах и мат, товарищ Анна Мезинцева. А ещё говорят, что у кошек девять жизней. Вот у меня точно была больше, чем одна.
