Он снова тяжко вздохнул и потащился в комнату. Я в упоении прислушивалась. Вот тяжелые шаги протопали по прихожей, дверь в комнату отворилась, вот четыре медленных шага до дивана… Для того, чтобы понять, что девица на диване – покойница, мне понадобилось не больше двух секунд. Но у ненаглядного в голове туман из-за отравления газом, так что ему потребуется гораздо больше времени… Ну вот, дошло: я услыхала протяжный стон и глухой звук падения тела на пол.
Я пулей кинулась в комнату. Как бы он совсем копыта не отбросил!
Оказалось, однако, что сознания ненаглядный не потерял, просто ноги его больше не держали от стольких потрясений, так что упал на пол он осторожно, ничего себе не повредив.
Глаза его были какого-то сизого цвета, губы прыгали, как две лягушки, – кстати, и цветом они напоминали лягушек.
– Ч-что это? – Ненаглядный глазами показывал на диван.
– Знаешь, мне это надоело! – взорвалась я. – Возьми себя в руки наконец и осознай, что это – твоя мертвая девка.
Я подошла к дивану поближе и добавила спокойно:
– Судя по темным пятнам на шее и вытаращенным глазам, ее кто-то задушил.
Ненаглядный вдруг вскочил на ноги и бодро заторопился в ванную, откуда вскоре послышались характерные звуки: его опять вырвало.
Я взяла простыню и прикрыла голую покойницу, иначе невозможно было находиться в комнате. Потом я закрыла окно, собрала в комнате разбросанную одежду ненаглядного (ишь как торопился, даже одежду как следует не сложил, а со мной он аккуратно раскладывает на стуле все вплоть до носков) и отнесла на кухню.
Газом воняло, но гораздо слабее.
– Ты скоро? – заглянула я по дороге в ванную.
– Д-душ, – заныл он.
– Обойдешься. Не до душа сейчас. Умойся наскоро, зубы почисти и выходи.
Он не посмел спорить.
Я немного прибралась на кухне, чтобы там можно было спокойно поговорить, хотя вряд ли у нас получится спокойный разговор. Но я решила не нервничать попусту и не ругаться с ненаглядным – все равно дело, что называется, сделано и нам нужно сообща подумать, как выбраться из создавшегося положения с наименьшими потерями.
Моя оскорбленная женская гордость и обида на подлого изменщика как-то отошли на второй план.
Он вошел, уже в трусах, и стал надевать брюки, путаясь в штанинах. С пуговицами на рубашке он тоже возился слишком долго – руки дрожали.
– Ну? – нарушила я наконец затянувшееся молчание. – Что здесь произошло?
– Ну… – замямлил он.
