— Саймон, — всхлипнула я и упала к нему в объятия.
Больше я не боролась с усталостью — я покорилась ей и провалилась в темноту.
Теперь я была не одна. Рядом был Саймон, и он продолжит борьбу за меня.
Глава VIII
Итак, в этот страшный день я все-таки не попала в Уорстуисл. Саймон помешал этому. Когда я боролась там на певческой галерее, Мери-Джейн со всей скоростью, на которую она была способна, побежала в Келли Гранж рассказать, что происходит. Ей удалось услышать часть разговора, из которого она поняла, что доктор собирается увезти меня, и она догадалась куда.
Саймон сразу отправился в Уорстуисл, и, хотя я не видела, как он отстаивал мою свободу, я знала, что это ему удалось.
Он предстал перед Деверелом Смитом и обвинил его при всех в убийстве Габриела. Заведующему он пригрозил, что тот может лишиться своей должности, если осмелится поместить меня в это заведение, полагаясь только на слова доктора Смита. Я представляла себе, сколько силы чувствовалось в нем, когда он боролся за мою свободу и жизнь моего ребенка.
Разумеется, он победил. Саймон всегда выходил победителем. Его нельзя было сломить, если он чего-то хотел добиться. Я уже успела это понять. Мне именно это в нем и нравилось.
Иногда я думаю, что должен был испытывать Деверел Смит, стоя возле Уорстуисл и понимая, что весь его тщательно продуманный план рухнул в последний момент. Ведь если бы ему удалось упечь меня туда в качестве пациентки с диагнозом «сумасшествие», то было бы очень трудно доказать потом, что я была в здравом уме и не находилась в состоянии помешательства, хотя бы временно.
Но Саймон успел.
Он отвез меня в Келли Гранж, где Хагар уже ждала меня, и я оставалась там до рождения ребенка.
Роды наступили преждевременно, да это и неудивительно, но мой Габриел скоро набрал вес и стал крепким малышом. Мы с Хагар просто обожали его; я думаю, что Саймон — тоже. Но он хотел сделать из него настоящего мужчину и редко пускался с ним в нежности. Я не возражала. Мне хотелось, чтобы Габриел вырос таким мальчиком, который хотел бы, чтобы к нему относились как к мужчине, а не как к ребенку.
Я хотела видеть его сильным.
Но еще до рождения Габриела произошли кое-какие события.
Я часто думала о Девереле Смите — о том, как он был уверен в своих силах; мне кажется, он обожествлял себя, ставил себя выше других, считал, что он умнее их и может перехитрить кого угодно. Он не верил, что может проиграть. У него были свои счеты с жизнью, и он собирался компенсировать то, что ему было недодано.
