– Не могу! Тебя унижать, себя! Не могу тебя обманывать!
– Знаешь, это какая-то прямо убийственная честность, Юра!
– Варя-я! – простонал Костромин покаянно и потер лоб жестом полного отчаяния. – Я понимаю, все понимаю, но не вижу другого выхода, как можно оградить тебя от всего этого! Прости ты меня. Я передать тебе не могу, что сейчас чувствую! У меня внутри как будто все разрывается! И я понятия не имею, что надо сделать, чтобы как-то тебя от этого…
– Юрочка, ты не нервничай так! – Варя словно опомнилась, вскочила с дивана, шагнула к нему и погладила его по груди.
– Иди, раз так надо. – И спросила тоном ребенка, которого неожиданно оставляют родители за какой-то своей непонятной и глупой взрослой надобности: – Ты когда вернешься?
– Я не знаю, – простонал Костромин, потер сильно пальцами глаза, посмотрел на жену, погладил по голове и повторил: – Не знаю.
Обнял, прижался губами к ее лбу, постоял так, прикрыв глаза, и, решительно выдохнув, отстранил жену от себя и торопливо пошел к выходу.
– Как ее зовут? – спросила Варвара, неслышно вышедшая следом за ним в прихожую.
– Маргарита, – тяжело ответил он.
И вышел, уходя, осторожно прикрыл за собой дверь.
Костромин проехал, наверное, минут пятнадцать, когда ему позвонила Варвара и совершенно растерянным голосом спросила:
– Юра, ты что, действительно уехал? Ушел? На самом деле?
Он сцепил зубы до боли, до хруста, остановил машину, уперся лбом в рулевое колесо, перевел дыхание и ответил:
– Да, Варюш, уехал.
– И объяснил: – Я ничего пока не могу с этим поделать. – И попросил еще раз: – Прости.
Она помолчала, он слышал ее частое тревожное дыхание, и наконец ответила:
– Я попробую. – Помолчала снова и закончила фразу: – … простить. Постараюсь. – И нажала отбой.
Он так и сидел, не заводя мотор, упершись лбом в рулевое колесо. Его разрывало на части, от лютой вины сердце болело настолько серьезно, что Юрий мимолетно подумал, не инфаркт ли, но это было неважно – инфаркт или еще что – важно, что сейчас он оставил Варюху одну, растерянную, обиженную, потерявшуюся от такой внезапно обрушившейся на нее беды.
Оставил в одиночку разбираться с той чумой, которую он принес в их дом, в ее жизнь. В их жизнь.
Он подвел жену и предал единственного родного и близкого ему человека. Самого близкого.
И он ничего, ничего не может с этим поделать.
