Счастливая Россия

Спаси!

Но бога нету, а Шванц есть. Закогтил – не выпустит. Еле-еле Филипп вчера из одной смертельной засады выбрался, чтобы немедля угодить в другую, еще худшую.

– Что думаешь, гений допроса? Как будем Кролля обрабатывать?

– Ума не приложу, – замямлил Филипп. – Переоцениваете вы меня, товарищ капитан госбезопасности. Рогачова с Клобуковым я сто лет знал, потому и получилось. А Кролль этот для меня вроде темного леса. Не пойму, как к нему и подступиться.

– Тогда у стеночки посидишь, послушаешь. Может, по ходу допроса что в голову придет.

Сейчас распоряжусь доставить его ко мне в кабинет. В одиннадцать будь у меня, как штык. Ясно?

Кролль скучливо дернул плечом.

– …Мне-то это зачем? Зачем вам – понятно. А мне? Это вы верно подметили, великий инквизитор, что брат Иларий – Христосик. А какую роль вы наметили для меня? Петра, трижды отрекшегося? Иуды Искариота? Нет, гражданин Мефистофель, Иудой умирать я не намерен. Ведите меня лучше в «Кафельную». Помордуете меня там маленько, я что надо подпишу, а на процессе скажу, что показания против брата Илария даны под пыткой и что настоящим руководителем «Счастливой России» был Квашнин, но вы его прошляпили, а партию вводите в заблуждение.

Хотите так?

Давно они по кругу ходили, третий час. Шванц и по кабинету бегал, и за столом сидел, и снова бегал. Мартышек своих штук десять нарисовал. И всё вхолостую. Ни тпру, ни ну.

Товарищ Ежов дважды звонил. Последний раз минут пять назад.

– Объясняю же, – сдерживаясь, повторил капитан. – Имею полномочия сделать вам предложение.

Если на процессе поведете себя правильно, высшую меру вам заменят лагерем. Я ведь только что при вас разговаривал с наркомом, вы слышали. Он гарантирует.

– Честным чекистским словом, что ли?

– Если хотите, гарантия будет письменная.

Подследственный отмахнулся:

– Во-первых, чего стоят гарантии вашего Малютки Скуратова – хоть устные, хоть письменные? А во-вторых, на кой она мне нужна, лагерная жизнь? Скажу откровенно, о Дзиль-аль шайтан, я совершенно не прочь удалиться из этой вселенной, глаза б мои ее больше не видели.

И удерживает меня здесь только одна маленькая мечта, про которую вам знать не обязательно.

Возьми такого ферта за рупь за двадцать, думал Бляхин, тихо сидя в уголке. Ничего не боится, и ухватить не за что. Интересно, что за «маленькая мечта»? Вот до чего докапываться надо. Если у человека остается мечта, значит, ему от жизни еще чего-то нужно. За это его и подцепляй.

А Шванц, дурень, не скумекал, просвистел мимо.