Электрифицировались деревни, сдавались новые школы. Ремонтировалась ратуша. Город приветствовал украинских спортсменов-велосипедистов. Никто не вспоминал о счастливой земле, скрежете и подземельях. Я все быстрее переворачивал листы.
В середине девяностых газета прибавила в цвете, появилась колонка сплетен, разрослись мелкие объявления. В новом столетии Евросоюз профинансировал фестиваль танца. Приезжали гости из Брюсселя. Районные власти доплачивали за интернет в деревнях, утепляли школы, а учащиеся получали социальные стипендии.
Прибыли марафонцы с Украины. Заголовки сливались друг с другом, и я уже почти смирился с поражением, когда увидел фотографию моей мамы в толстой черной рамке. Короткий, подписанный инициалами текст информировал о трагической смерти сотрудницы дома культуры, которую обожали дети и взрослые. Я приглядывался к ее лицу, знакомому и чужому одновременно. Ты знала, мамочка, что со мной будет? Может, да, может – нет, но сейчас мне нужна помощь. Меня озарило, и я вернулся к началу, на этот раз проверяя страницы с некрологами.
Просидел там до закрытия, делая заметки на карточках. В Рыкусмыку люди умирали как везде, с одним исключением. Женщины и мужчины около сорока. По крайней мере, двое в течение года умирали «трагической смертью». Всегда бездетные. Как Текла или я. Выписанные смерти я попробовал сравнить с полицейской хроникой. Никто и никогда ими не занимался.
8У меня есть их имена, фамилии и фотографии, сложенные в стопку распечаток, – от них осталось только это.
Женщина с круглым лицом, черные волосы заложены за уши. Сторож улыбается криво. Усатый мужчина в форме. Учительница, ехидно смеется из-за книги. Крогулец и чиновник в костюме, облегающем тело, как купальный. Хитрюга с золотыми зубами. Блондинка с такими скулами, что можно порезаться, гардеробщица и велосипедистка.
Некоторые сфотографированы в компании близких, но чаще всего одни, на грязном фоне. Сняты под Пястовской башней, под деревом, в неизменной «Ратуше», спиной к замковой стене, выглядели, как будто вот-вот упадут.
Слишком много, чтобы я мог всех запомнить.
У женщин были глаза Теклы, у мужчин – мои собственные.
9"
"Вильчур по-прежнему принимал на воскресных обедах в «Ратуше». Очередь к его столику росла. Он терпеливо занимался каждым, а потом забирал меня со Старомейской, и мы ехали на карьер. Дорога не изменилась. По дороге жаловался, что на него обрушиваются проблемы, с которыми он не может помочь.
