– Это за что еще?
– Ой, дурака-то не включай. Я тут сидел среди темноты, говорил себе – отымею их, как курву на болоте, что, ком в горле встал? Не бзди, конь ты педальный, на вас только глянешь, троглодиты несчастные, и сразу видно, что я один из всей нашей жалкой банды козырь вытащил. Мне девятнадцать лет. Все так же. Ты думаешь, что выйдешь отсюда когда-нибудь, Седес? Сколько тебе будет, когда мы тут вместе останемся? И другие есть, знаешь?
– Не называй меня Седесом. Я ничего тебе не должен.
– О, конечно, нет.
Это тебе Сикорка втер? Вон сходи глянь, где он лежит и каково ему.
– Ты сам решил.
– Сам? Я? Вот ты меня сейчас подколол. Вы же меня тут, бараны, оставили. А сейчас эти хрены лезут один за другим. Ты припомни-ка.
Я шел вдоль стены и слушал.
– Ты о чем вообще говоришь?
– А что, не было так, что ли, что вы договорились-перемигнулись? Ты с Кривдой, те чепушилы даже раньше, ты башкой кивнул, как монах обдолбанный, и фырь с арены. Я отлично это помню. Вот вы есть – и тут же вас нету. Я оборачиваюсь, и я один.
Еще какой-то момент надеялся, что это шутка такая. Ну вот, не шутка. Как тебе такое, а, Шимек?
Я ударил. Рука попала в пустоту. Его голос кружил."
"– Я тебе это говорю, потому что ничего доброго тебя не ждет. Конь педальный, действительно хочешь туда пойти? С ума сошел, Шимек? Ну, точно сошел. Ты ж даже не знаешь, духов видишь или сам с собой говоришь. Признаешься, как на самом деле было, а? А? Ну, как мое имя? Скажи мне. Вы меня звали Тромбеком, а я и не знаю, как мое имя.
Я шел один, в молчании.
4Луна прострелила окошко в потолке, упала на лицо слепца. Сташек лежал на песке близ Германа. Поднял голову, протянул руку, за которую я не успел уже схватиться. Застыл, подобный барельефам, украшающим стены. Высоко висел нож.
Жилец еще не прибыл; Кароль и Бартек повернули головы в сторону нового противника. На этот раз мы танцевали между собой. В коридоре, из которого я пришел, мелькнуло веселое лицо Тромбека. Если я когда-нибудь и улыбался искренне, то именно в этот миг, когда входил на арену.
Мы начали, а наши головы пухли. Кароль станцевал нам своего сына, Нику и Лидию. Перегибался вперед и махал руками, словно разгонял воду. Лицо у него было спокойным, черты заострились. Бартек двигался легко и танцевал Майю под ритм барабанов, пульсирующих там, внизу, под слова песен, что они пели вместе. Он покачнулся. Я танцевал мою маму и ее бутылку, Габлочяжа и Кроньчака, две встречи с моим отцом и все дни без него.
