Он с Камиллой везде ходил, а со мной нет, только на квартире мы вместе и были."
"– Не хочешь – не говори, только рыдать перестань, а то дитятку тоже больно.
– Я не беременная. Вы ошибаетесь.
На это Глафира только усмехается, отпивая горячий чай.
– Ну конечно. Я троих выносила. Знаю, когда женщина в положении, да и вижу я. Перестань реветь! Клянусь богом, если не успокоишься сейчас, скинешь дитя к ночи! – гаркнула так громко и ударила кулаком по столу.
Я перестала плакать и заставила себя успокоиться. Меня напугало одновременно строгое выражение лица этой бабушки и то, что если я и правда беременна, то могу вот так по глупости лишиться нашего малыша.
Точнее, нет, моего, и только.
Рада ли я ребенку? Я не знаю, но если он уже есть, то я никогда ему не сделаю больно.
***
– Тася, твои раны не заживают. Ты не можешь ни есть, ни пить. Ты умрешь так. Скоро.
– Пожалуйста, приложите ваши компрессы, все заживет!
– Они не помогают. Нужно швы наложить.
– Я не хочу шрамов. Это меня испортит!
– Или шрамы, или смерть, выбор за тобой.
Тяжелый выдох, я не ела четыре дня. Так надо.
– Хорошо, шейте. Сделайте, чтобы я могла есть.
И Глафира начинает зашивать мое лицо. Наживо, обычной иглой, которую она чем-то обработала и теперь втыкает в мою кожу.
Анестезии нет, обезболивающего тоже, и я просто вцепляюсь руками в небольшой кожаный ремень, который Глафира мне приносит. Чувствую, как игла прокалывает ткани, как тянется нитка, щелкают ножницы. Я все еще жива, Стас. Ты, наверное, празднуешь там, что удачно избавился от меня.
– А-ай! Хватит…
– Терпи. Привыкай к боли, девочка. Спутницей она твоей будет. Постоянной.
Когда все заканчивается, я уже даже пищать не могу. Ничего не могу, нет сил даже на слезы. Бровь, лоб и вся щека горят огнем, все стянуто нитками.
– Сколько швов получилось?
– Тридцать восемь. Зато сможешь есть теперь. Не плачь о красоте, дочка. Не это главное, пойми.
***
Камилла
– Стас, пожалуйста, вставай!
Две недели прошло с похорон, Стас дома ни разу не появлялся, и я не выдерживаю.
Нахожу мужа в квартире, когда у нас уже есть собственный дом.
Стас сидит на полу и смотрит на свой цветок. Засох он уже, практически умер. С трудом узнаю любимого. Он после похорон как будто почернел. Смотрит в одну точку. В руке опаска, а с другой кровь капает. Он что-то вырезал на запястье, какой-то знак… боже, нотный стан с нотами.
– Что ты делаешь, совсем с ума сошел?!
Хватаю тряпку и обматываю ей его руку. Стас молчит.
