Не глупыми поступками, а естественностью и незыблемыми жизненными принципами, через которые большинство из нас легко переступает.
— Я бы хотела проведать Романа. Можно? — Арина отставляет пустой стаканчик на прикроватную тумбу и смотрит прямо на меня.
Умная девочка. Очень умная, тем и подкупает:
Она будто нутром чувствует, когда можно идти в лобовую атаку и требовать, а когда стоит быть мягкой и гибкой. Брать не дерзостью и гонором, а послушанием.
И ведь не играет, зараза такая. У нее это словно на подкорке заложено.
Подчиняться сильному. Но и того самого сильного она САМА выбирает.
— Давай так, Ариш. Ты сейчас завтракаешь, а я договариваюсь с врачом, чтобы тебя ненадолго пустили в реанимацию.
Моментально соглашается, глядя на меня своими колдовскими зелеными глазищами и кивая.
— Спасибо, Руслан. Я согласна.
Вот так, мля, мужики из камня в кисель и превращаются.
Плывут. Ох, как плывут.
И ведь всё понимают, но ни фига ничего против не делают.
34.
— Я, наверное, плохая жена, — выдаю с кислой усмешкой, глядя себе под ноги.
Мы идем с Арбатовым в другое крыло. Туда, где расположено отделение реанимации и интенсивной терапии, и где сейчас находится Зотов.
— С чего вдруг такие умозаключения?
Руслан Германович, а может, просто Руслан, я даже в собственной голове не могу определиться, как стоит обращаться к этому человеку, притормаживает, пропуская меня вперед, и придерживает за локоть, когда я случайно оступаюсь, не заметив порожка.
— Спасибо, — благодарю, ожидая, что он вот-вот уберет свою горячую конечность, которая даже сквозь тонкий трикотаж спортивной кофты дарит тепло.
Живое тепло и такое нужное.
Но происходит иначе.
— Не за что. Давай поведу, а то еще споткнешься на лестнице.
И этот огромный мужчина совершенно спокойно берет меня за руку. Сжимает мою ладонь в своей и аккуратно тянет вперед.
Хотя нет, не совсем спокойно. Дьявольскую ухмылку на губах различить успеваю, но она мгновенно исчезает, сменяясь вопросом.
— Так почему ты считаешь себя плохой женой?
Отвечать или нет — не сомневаюсь.
Сама подняла тему, которая не дает покоя.
— Мне кажется... нет, не так... я точно знаю... что в тот момент, когда Рома боролся за наши жизни, я в него не до конца верила, — винюсь в том, что обдумывала и вчера вечером, и сегодня во время завтрака.
— Сомневалась, значит? Считаешь теперь себя предательницей?
Арбатов, как обычно, не щадит ничьих чувств и называет вещи своими именами.
— Угу. Говорю же, плохая жена, — хмыкаю и прикусываю губу.
