Себя преодолеть

Поймать поймает, да только удар неплотный. В перерыве говорю: «Вон видишь, Хаманн сидит с крашеной шлюхой. Весь бой смеялись над тобой. Смотри, они и сейчас смеются». Хаманн, как нарочно, что-то своей бабе шепчет на ухо, и та хохочет. Чони от злости чуть дурно не стало. Гонг. Чони выпрыгнул на ринг. Хлоп! И противник в нокауте.

Пришел тренер и увел Сергея на разминку.

Я дождался, когда стихли их голоса, и спросил Гуляева:

— Александр Григорьевич, а почему не вернетесь домой?

Старик вздрогнул и посмотрел на меня так, точно я ударил его.

— А с чем мне возвращаться? Разбазарил я жизнь.

— Но вы же хотите домой!

— Совесть моя не позволяет. Я умру честно, а не захребетником, дармоедом. Что заработал, то получаю. — Он закрыл глаза и сказал совсем другим голосом: — Костя, а какая у нас весна!

Я не мог ему помочь, и от этого было мучительно неловко.

— Моя жена — француженка. Она не понимает меня, когда я пою. А тоска найдет, и пою. — Он выпрямился.

Была, да сокрылась,

С телом износилась.

..

Я в странном оцепенении. Все отодвинулось далеко назад, осталась только песня. И этот голос, глуховатый, с украинским выговором. И в этом голосе тоска, большая, огромная, как человеческая жизнь.

Без любви, без счастья

С горем повстречаюсь!

Я больше не могу слушать.

Я смотрю в стену и чувствую на своих плечах руки Гуляева.

Когда старик ушел, я ходил по комнате и думал, думал о нем, о его истерзанной в тоске по родине душе.

На разминке Гуляев натер мне шею жгучей, как крапива, растиркой.

Он очень старался. Ему хотелось быть по-настоящему полезным. Он отругал бесцеремонных любителей автографов и чуть не спустил с лестницы перепуганного бородача репортера.

Старик заботливо укутал меня пледом и только тогда уселся рядышком на стуле.

Со сцены вопил Шпиннлер. Вопил так, словно его раздирали на части. Гуляев сказал:

— Я видел Шпиннлера в прошлом году. Долго не продержится. Не мышцами поднимает, а нервами. Как взбесившаяся лошадь. Слышишь?

Шпиннлер, не стесняясь, орал во всю глотку.

Гладиаторский крик. Он мне хорошо знаком. Так орут некоторые, когда им тяжело поднимать.

Сергей толкал азартно. Несколько раз пробовал рекорд, но неудачно. Он удивил Гуляева своей отчаянностью. Старик долго говорил ему ласковые слова.

Пришли русские эмигранты и хвалили Сергея. Они держались с нами униженно и робко, точно боялись окрика.

— Донские казаки. В Париж подались всем эскадроном. Работали на одной фабрике. Переженились, поумирали.