Ведь агент – внутрикамерник в такой ситуации – единственный источник информации, оперативники будут тратить время и силы на то, чтобы ее проверить, и невозможно допустить, чтобы все было впустую из-за того лишь, что человек что-то придумал от себя.
Прошло три дня с того момента, как Зарубин отправил Принтера поработать с Виктором Петровичем Шуваловым. Принтер вышел из камеры аккурат 10 ноября, в День милиции, и подробно изложил Сергею историю своих взаимоотношений с Шуваловым.
Картина складывалась, с одной стороны, непонятная, с другой стороны, более чем подозрительная."
"Хорошо известно, что человек, впервые оказавшийся в камере, обычно стремится к общению с собратьями по несчастью. Самый мощный двигатель человеческих поступков – информационный голод. Человека снедает чувство тревоги и неизвестности, он не знает местных порядков, ему нужны советы, как вести себя со следователем, ему хочется знать, разрешают ли свидания и передачи.
Ему совершенно необходимо общение, чтобы избавиться от угнетающей неопределенности. Если человек, попавший в камеру, отмалчивается и на контакт не идет, это может объясняться несколькими причинами. Он может быть бывалым сидельцем, то есть человеком опытным, в советах и разъяснениях не нуждающимся. Он может быть действительно первоходком, но насмотревшимся фильмов и начитавшимся книг, из которых вынес твердое убеждение, что в камере все сплошь подсадные, поэтому разговаривать и делиться информацией нельзя ни с кем.
Или он может оказаться просто необычайно сильным психологически человеком, который взвешивает на одной чаше весов последствия недостатка информации, а на другой – свое непреодолимое нежелание общаться с кем бы то ни было, и нежелание у него перевешивает, ибо с информационным голодом он умеет бороться.
Шувалов в камере особой общительностью не отличался, но и молчуном не был, на вопросы отвечал, да и сам задавал их.
Однако как только появился Принтер, Виктора Петровича будто подменили. Принтер, одетый в выразительно грязные лохмотья, легко вошел в привычную среду и с гордостью рассказывал о своих восьми судимостях за бродяжничество и мелкие кражи («Я еще при советской власти шесть раз успел отсидеть, у меня режим был четкий, год сижу – полгода гуляю, год сижу – полгода гуляю.
