Седьмое небо в рассрочку

Улучив момент, когда никого не было поблизости, он цапнул Сабрину за плечо и, развернув лицом к себе, прорычал:

– Если ловушку мне устроила, пасть раздеру до ушей…

– Веди себя прилично, – выдернув плечо, процедила она. – А то ни шиша не получишь.

Бомбила на улице скотина и хам, а у Дубенича – тихий, скромный малый, с туповатыми, но трогательными глазами невинного поросенка. Он скромно уселся на стул, шмыгнул носом, надел улыбку и с преданностью уставился на Дубенича, который, не миндальничая, а по-деловому сказал:

– Пиши расписку.

– Какую? – поднял тот на Дубенича удивленные глаза, не все слова русского языка он знал наизусть.

– Ту, которую ты ей дал. Пиши, почему долг вырос… что сегодня ты получил от нее всю сумму сполна при свидетелях… и не имеешь претензий. Ставь свою роспись, в кавычках напиши фамилию разборчиво.

Из сейфа он достал стопку денег (да, кое-кто держит «в тумбочке» на мелкие расходы валюту пачками), поставил на стол, прочел расписку и завизировал. Расписалась Сабрина, позвали секретаршу, девушка прочла и тоже поставила подпись. После подписной процедуры Дубенич придвинул стопку евро к бомбиле.

– Это… – потряс он распиской, – будет храниться у меня. Чтоб ни ты, ни твои кенты никогда не появлялись на горизонте Сабрины. Забудь о ней навсегда, иначе однажды не увидишь рассвет следующего дня.

Его будто ветром сдуло, а Сабрина осталась…

Поскольку девочка убитого знала, ее попросили задержаться, само собой, Аня не бросила сестру. В лабиринтах этажа Марин отыскал полуразбитые стулья и усадил на них девушек. Зойка уже не рыдала, она сидела, опустив низко голову, подбородком касаясь колен, а сцепленные в замок пальцы опустив на носки ботинок. Думала. Марин рассчитывал, что после этого случая у нее встанут на место мозги, которые отлетели от черепа, когда она увлеклась чернотой.

Трупу примерно около двух суток, установить более точно, когда совершено убийство, невозможно. Окно было открыто, май, конечно, баловал прохладной погодой, но перепады температуры (днем-то теплее) нанесли трупу заметный урон. Теперь смену одних признаков смерти другими уже не различил бы самый опытный патологоанатом.

Когда выносили упакованный труп, Зойка, глядя на черный мешок, брезгливо поморщилась.