Сейф за картиной Коровина

Атласные туфли на среднем каблуке и сумочка из кружев как нельзя лучше подходили к нему.

Джамиль, похоже, оценил ее усилия, это было заметно.

– Куда мы едем? – спросила Дайнека.

Приехали на Трубную площадь. Джамиль припарковал машину, и они не спеша направились к театральному подъезду.

Дайнека никогда не была здесь раньше, но знала, что в этом здании когда-то находился знаменитый ресторан «Эрмитаж», где творил великий повар Оливье. Тот самый, который изобрел одноименный салат.

Джамиль подошел к окошечку администратора и сказал про заказ.

– У нас еще есть время. Покатаемся? – предложил он.

По тому, как резко Джамиль взял с места и как уверенно повел ее в сторону набережной, она поняла, что все было рассчитано заранее.

Выйдя из машины и попросив подождать, Джамиль наклонился, чтобы завязать шнурок на ботинке. Он не спешил, скорей наоборот, оттягивал время или о чем-то думал.

Разогнувшись, отряхнул без того чистые брюки и наконец зашагал по набережной. Метрах в двадцати, опершись на парапет, его ждал мужчина.

«Все ясно – деловая встреча», – подумала Дайнека, приготовившись к долгому ожиданию. Она лениво следила за тем, как прогуливались парочки, беседовали старушки, как гоняли по набережной мальчишки на роликовых коньках. Переведя взгляд на мужчин, увидела: они еще говорят.

Вдруг Джамиль развернулся и не торопясь направился назад к машине. Его собеседник продолжал говорить, но теперь уже ему в спину.

И уж лучше бы он так не делал. У Дайнеки похолодели руки. Внезапно до нее дошло, что исход этого конфликта может проявиться гораздо позже и совсем в другом месте, когда догорит подожженный сейчас бикфордов шнур.

– Не скучала? – Джамиль улыбнулся одними губами.

– Мне кажется, сейчас что-то случилось…

– Не выдумывай. – Джамиль сел за руль.

Автомобиль резко тронулся с места.

Они поднялись по недлинной лестнице в два пролета и оказались в фойе театра, располагавшемся на втором этаже старинного здания.

Все здесь было немного странным. Небольшое давно не ремонтированное помещение, на стенах которого слоями красок отложилось то, что происходило на его памяти. Театр начинался с фойе, почти по Станиславскому. Оригинальные фрагменты лепнины, неловкие шторы, грубо окрашенные щиты. Все здесь было выполнено в разное время, и, казалось, никому нет дела до того, как это выглядит теперь.