"
"Турецкий вышел от старого друга в бешенстве, едва удержавшись от того, чтобы не хлопнуть напоследок дверью. В сущности, было это в своем роде повышение. Но какое: его, матерого важняка, будто в насмешку перевели на административную работу! Пусть временно. Но суть от этого не меняется. Между тем спорить было совершенно бессмысленно. И долгожданный отпуск снова летел ко всем чертям. А вместе с ним — уходящее лето и тщетные надежды по-человечески отдохнуть наконец вместе с семьей…
Поневоле взвалив на себя новые обязанности, Турецкий всю неделю чувствовал себя не в своей тарелке и постоянно злился.
Вдобавок ко всему, он каждый вечер с тревогой ждал звонка жены, с которой еще предстояло как-то объясниться. Ирина с их дочкой Ниночкой гостила по летнему обыкновению у своей тетки в Риге и второй месяц безуспешно ждала к себе мужа. К сожалению, у них стало уже своего рода семейной традицией подолгу жить порознь. Вечно занятый работой, Александр Борисович был хронически не способен уделять должное внимание семье.
И устав от бесплодного ожидания, жена просто уезжала к тетке, где она по крайней мере не чувствовала себя такой безнадежно одинокой и заброшенной.
Позвонила она накануне вечером, когда он, с трудом волоча ноги, едва ввалился домой и замертво рухнул на диван. Спросила без предисловий — твердо и холодно: «Саша, ты когда наконец приедешь?» По напряженному звучанию ее голоса Турецкий сразу догадался, что от его ответа будет зависеть очень многое. Но все равно начал виновато что-то бормотать про срочную работу, просьбу Меркулова и это проклятое временное назначение, из-за которого опять срывался его отпуск.
Затем понял, что она его не слушает, и замолчал. Ирина тоже молчала. Долго. (А разговор, между прочим, был международный!) Наконец жена вздохнула и сдавленно произнесла: «Знаешь, я так больше не могу… Я… Мне надоело так жить…» — «Как?» — устало спросил он. Помолчав, она в сердцах выкрикнула: «Как ты… По-турецки!..» И бросила трубку. Естественно, всю ночь после этого разговора Александр Борисович почти не сомкнул глаз.
Думал, ворочаясь с боку на бок, об их бестолковой семейной жизни. И своей собственной — такой же бестолковой. А может, и больше. Хотя думать тут было особо не о чем. Ибо виною всему была его сумасшедшая работа, не имеющая ничего общего с нормальной семейной жизнью. Неудивительно, что наутро он встал совершенно разбитый и, пока собирался на работу, все буквально валилось у него из рук.
