Надо отдать должное желтоперым борзописцам: не располагая сколько-нибудь достоверными фактами, они изображали проблему в таких живописных тонах, что неискушенный читатель вполне мог поверить в эти кровавые небылицы. В том же, что он имеет дело именно с небылицами, Александр Борисович по мере знакомства с «сенсационными» публикациями уже не сомневался. Что косвенно подтверждало отсутствие в архивах Генпрокуратуры следственных дел, имеющих хотя бы отдаленное отношение к интересующей его проблеме.
Однако это еще не являлось доказательством того, что сама проблема в принципе не существовала. В любом случае для начала необходимо было посоветоваться со специалистами. Теми, кто непосредственно занимался пересадкой органов. Тщательно изучить документы Кулика. А затем уже делать выводы…
Кстати, о Кулике: время шло, а коллега из авиатранспортной прокуратуры почему-то не звонил. Турецкий понемногу начал беспокоиться. Это затянувшееся молчание ему определенно не нравилось.
Что могло произойти? Неужели его опередили?! Александр Борисович вполне допускал, что в последний момент Кулик мог просто передумать и отказаться от своей затеи. Но позвонить-то он мог и сказать об этом честно. Иначе Турецкий совершенно не разбирался в людях!
Значит, что-то случилось. И не обязательно самое худшее. Может, просто в аварию попал… Решив ждать до вечера — на крайний случай у коллеги был его домашний телефон, прокурор пока никаких действий не предпринимал, а чтобы немного отвлечься, принялся размышлять о посмертных загадках профессора Ленца.
"
"С первой же минуты после прочтения его тревожного письма Турецкого не оставляла смутная мысль, что здесь что-то не так. Например, почему профессор сам назвал свое письмо доносом? Ведь такое определение предусматривало наличие конкретного лица, на которое указывает доносчик! Впрочем, учитывая лагерное прошлое покойного, можно допустить, что сама мысль о «стукачестве» была для него тягостна.
Не отсюда ли появилась фраза: «после долгих и тягостных раздумий»? Однако и это не объясняло в полной мере, почему Ленц, если знал конкретные факты о преступной торговле человеческими органами, не упомянул никаких имен? Или эти имена были широко известны?! Не исключено также, что профессор просто опасался за свою жизнь. И надо признать, его опасения оказались ненапрасными.
