Касаткина обращает особое внимание на несколько важнейших моментов: (1) еще до окончания строительства здание церкви обрушилось из-за плохого качества извести и недостаточной прочности конструкции, причиной чего была неправильно спроектированная лестница', (2) князь узнал дом Рогожина с первого взгляда, хотя никогда раньше его не видел; (3) эти два здания напоминают друг друга внешним видом: толстые стены и редкие окна; (4) церковь была усыпальницей, и хранящиеся в ней мощи святых совершали чудесные исцеления; Рогожин несколько раз называет свой дом «кладбищем», и он полон изображений мертвых людей (портретов сановников и родственников); (5) идя по дому, Мышкин поднимается и спускается по лестницам, но движется по горизонтали, как если бы его вели по рухнувшей лестнице той самой Успенской церкви.
Анализируя все эти детали, Касаткина делает вывод: по сюжету романа Достоевский приведет свою символическую Богоматерь, ее инвертированную икону – Настасью Филипповну – к ее усыпальнице в руинах церкви.
И Касаткина считает, что, как и в оригинальном повествовании об Успении Богоматери, Настасья Филипповна фактически воскресает из мертвых: люди, входящие в комнату в конце романа, находят убийцу и сошедшего с ума князя, «но ни слова не сказано больше в тексте о теле Настасьи Филипповны» [Касаткина 2004: 388]. Рогожин, цепляющийся за ее тело, цепляется лишь за плоть; судьба Мышкина остается загадкой.
Смысл этой сцены апофатический, поскольку наше внимание сосредоточено на этих погибших душах: мы видим (или думаем, что видим) труп и двух мужчин, оставшихся в живых. В романе показываются лишь образы падения: дом Рогожина – это рухнувший «горизонтальный храм», памятник неумению и неверию; это кощунство против церкви, икон и религии. Зритель видит, что эта темная, мертвая оболочка обрамляет сцену убийства и безумия, а у входа в нее висит картина Гольбейна – карикатура на живого Христа.
Если исповедь Ипполита должна дать альтернативный ответ этой печальной картине, ей необходимо вывернуть эти мотивы наизнанку и поднять их на более высокий смысловой уровень. Подобно тайне исчезновения Настасьи Филипповны из нарратива в конце романа, спасительный смысл останется недоступен поверхностному наблюдателю, способному увидеть лишь мертвую материю на поверхности.
