Жирара, в котором (согласно его знаменитой треугольной модели желания) Ставрогин является посредником между всеми остальными основными персонажами романа; он – их «идол», в «сатанинском величии» которого мы должны узнать «образ Антихриста» [Bortnes 1983: 56]. Бёртнес добавляет к этой трактовке еще один уровень; идолопоклонство – не просто вопрос взаимодействия персонажей на уровне психологии; оно также включает в себя акт воображения и творчества. Персонажи «Бесов» создают из других людей свои подобия. Подобно тому как Варвара Петровна «сочиняет» Степана Трофимовича в соответствии со своими фантазиями, Марья Тимофеевна проецирует на Ставрогина свой образ идеального героя [Bortnes 1983: 56].
Взаимоотношения других персонажей со Ставрогиным имеют аналогичный характер; их мнение о нем определяют их собственные желания. Бёртнес делает вполне обоснованный вывод: сам Ставрогин не имеет реального содержания. В своем анализе я бы хотела исследовать некоторые последствия этого смелого вывода, с которым я полностью согласна.
Поскольку если Ставрогин не существует на том же плане реальности, что и другие герои романа, то он существует как образ, порожденный их воображением, как полноправный литературный персонаж и как центр, вокруг которого в романе происходят события. И снова: кто – или что — он такой (или такое)?
Путь Ставрогина на страницы романа извилист. В записных книжках Достоевского гигантские мужские прототипы – атеист, великий грешник, положительно прекрасный человек — обитают на одной и той же территории.
Э. Васёлек, весьма тщательно изучивший эти записные книжки, замечает: «Достоевский пробует его вновь и вновь в одной роли за другой, но ни одна не подходит, поскольку Ставрогин будет выше каких-либо ролей» [Dostoevsky 1968: 15]. Заметки Достоевского – это «перечень забракованных Ставрогиных» [Dostoevsky 1968: 15]. Создание, которое возникает в результате этого изнурительного процесса, лишено человеческого содержания. Его не следует читать «в изъявительном наклонении».
До нарратива и за его пределами Ставрогин существует. Диалог между Петром Верховенским и Ставрогиным можно рассматривать как встречу между преходящим, материальным миром, запечатленным в языке, и загадочной, трансцендентной сутью. Здесь «роман-памфлет», который при поверхностном рассмотрении выглядит как повествование о текущих событиях, современных Достоевскому, разверзается в бездну истории (Смутного времени) и фактически в вечность.
