Долго не открывали, потом дверь распахнулась.
– Проваливай, – велела Ангел.
– Почитай мне свои стихи, – попросил Илья, протискиваясь мимо неё.
– Обойдёшься.
В её комнате тоже были старинная мебель, тяжёлые портьеры и настоящий паркет. Что за волшебник директор Олег Павлович!.. Окна выходили на колокольню, пруд и площадь. Илья отодвинул занавеску и посмотрел. Между облетевшими липами светилась белая беседка с ажурными решётками.
– С кем ты сидела в беседке, когда Зоя Семёновна закричала и все побежали на крик?
Ангел у него за плечом тяжело и гневно задышала.
– Секундочку, – остановил её Илья. – Если хочешь врать, ври так, чтоб я не смог проверить. Или говори правду.
– Кто ты такой, чтобы меня допрашивать?!
– Мне нужно установить истину, – сказал он и рукой в перчатке взял её за подбородок. – Посмотри на меня.
Она вывернулась.
– Не смей меня трогать!..
С правой стороны, у виска, голова у неё была расчёсана в кровь, ранки казались совсем свежими.
– Ты драла себя за волосы?
– Не прикасайся ко мне! И вообще пошёл вон!
Рукава чёрной толстовки с рожами и буквами были закатаны, и руки от локтей до запястий были ровного голубого цвета, тоже кое-где поцарапанные.
Должно быть, Ангел смывала свои «татуировки», а они не поддавались."
"– Я купил тебе подарок. – Илья положил свёрток на стол и стал разворачивать бумагу. – Я не очень понял, что это за штука, но мне понравилась.
– Мне не нужны никакие подарки.
Но всё же она заглядывала ему под руки, и это тронуло его, как будто выглянул любопытный, доверчивый ребёнок.
– Это скатерть, – пояснил он. – Но она не тебе, а мне. А вот это тебе.
Он выудил горку примятых кружев.
– Те, что на скатерти, вязала Зоя Семённа, а эту какая-то бабуля. То есть не вязала, а плела. Кружева плетут. По-моему, в это нужно продевать голову и носить на шее.
– Я не стану ничего носить на шее! – Она потрогала невесомое пышное кружево. – Отдай это своей жене!
– Я не женат.
– Не важно.
Отдай тётке, с которой ты живёшь. И которая воспитывает твоих детей. Она будет счастлива.
Профессор Субботин длинно выдохнул.
– Детей, детей, – повторил он. – Каких детей?..
– Я не знаю, каких. Твоих.
Он уселся в кресло и вытянул ноги в сапогах, сработанных дядей Васей Галочкиным. И в разные стороны покрутил подошвами.
– Сегодня уже лучше, – сказал он про сапоги. – Должно быть, когда разносятся, будет совсем хорошо.
– Я за тебя рада.
