Семь порочных дней

Сейчас мои близкие, наверное, уже проснулись и читают ее. Я не хочу оказаться жалкой трусихой, которая, заявив о тайном побеге, исполненная надежд, упаковала три чемодана и вышла на заре на дорогу только для того, чтобы вернуться домой, потерпев неудачу и отчаявшись. Да моя мать тогда... - Она глубоко вдохнула, выпрямилась и вздернула подбородок. - Я больше не могу быть такой. И не буду.

Глядя на Минерву, Колин ощущал, как внутри растет теплое чувство безмолвного изумления и понимания, что ему выпало счастье наблюдать что-то, сравнимое с ежедневными маленькими чудесами весны - вроде вылизанного матерью новорожденного жеребенка, делающего первый шаг на дрожащих ножках, или бабочки, вытягивающей смятые влажные крылья из кокона.

Прямо на его глазах мисс Хайвуд превращалась в новое существо - все еще немного неуклюжее и неуверенное в себе, но бесстрашное и уже вставшее на путь превращения в красавицу.

Пэйн почесал шею. Хорошо бы сейчас рядом был кто-нибудь, к кому можно было бы повернуться и спросить: "Что ты на это скажешь?"

- Вы на самом деле этого хотите? Это для вас так важно?

- Да, - ее взгляд был прямым и ясным.

- Если мы отправимся в это путешествие, назад пути не будет.

- А вы осознаете все последствия, всё, чем рискуете, всё, что вы, черт побери, немедленно принесете в жертву в тот момент, когда мы тронемся в путь?

- Я меняю благорасположение светского общества на членство в Королевском геологическом обществе и считаю это вполне хорошей сделкой. Вы просили меня подумать о себе, Колин.

Отвернувшись от него, она встала на цыпочки и замахала руками, подавая сигнал кучеру:

- Стойте! Остановитесь, пожалуйста!

Пэйн застыл рядом, глядя на ее отчаянные жесты. Нелепо, но он был ими очарован. "Это для вашего же блага, лапочка. Для вашего же блага", - звучало у него в голове.

Когда карета, подкатившись, остановилась, Минерва потянулась за самым маленьким из своих чемоданов и, взглянув на виконта, спросила с улыбкой:

- Это ваш последний шанс.

Дорога на Лондон была пыльной, разъезженной и ухабистой. Но Минерва радовалась каждой остававшейся позади миле.

Точнее сказать, радовалась она про себя, не двигая ни одним мускулом. Да и теснота не позволяла пошевелиться.

Внутри экипажа люди набились по четверо на одно место. Еще два пассажира сидели рядом с кучером. Минерва даже не решилась посчитать, сколько же народа ехало на крыше дилижанса.