Семья для мажора

Боль тонет в тонне ощущений, которые валятся на меня со всех сторон.

Медленные толчки, трение, теснота, которая не оставила между нами ни единого миллиметра — все путается в один интимный, личный, только наш с ним клубок действий, за которым весь мир перестает для меня существовать.

— Тебе нравится? — шепчу ему неровно. — Нравится?

Вдруг важнее собственных ощущений я хочу быть уверена, что ему нравится со мной. И он захочет этого опять. Потому что я уже хочу, а мы даже не закончили.

— Калинина… — стонет. — Я сказал, расслабься!

Впившись пальцами в его ягодицы, расслабляюсь.

Я не знаю, что чувствует он, но у меня все становится ярче. Острее. Каждый его толчок искрами отдается между ног, и я встречаю каждый с жадной потребностью, простонав:

Он откликается мгновенно!

Выбивает из головы все мысли до единой. Все, кроме той, которая пульсирует в голове, как красная кнопка. Я не знаю, сколько длится эта безумная пляска, но для меня она заканчивается ровно в тот момент, когда Кир, каким-то чертовым образом, умудряется на эту кнопку нажать.

Взрыв в моем теле мощнее всего, что я когда-либо ощущала физически, и, цепляясь за влажные плечи Дубцова, я позволяю этому взрыву прокатиться по себе дорожным катком.

— Тебе нужны деньги?

Приподняв тяжелые веки, смотрю на Кира.

Ведя машину одной рукой, он выглядит возмутительно бодро в сравнении со мной.

На часах даже восьми утра нет, и, хоть я не считаю себя соней, проснуться сегодня мне было так тяжело, будто я была накрыта бетонной плитой, а не одеялом, в то время, как Дубцов, кажется, начинает свой день в ту же секунду, как открывает глаза.

На самом деле я не знаю, во сколько он их открыл. Я даже не знаю, спал ли он. Когда я проснулась, он уже сидел за ноутбуком, который принес из машины, пока я ужинала горой заказанной им еды.

Он не привык считать деньги. И он спустил на наш ужин сумму, на которую мы с дедом могли бы питаться две недели. Я не могу его отчитывать. Я не знаю его финансовых возможностей. Не знаю, откуда он свои деньги берет, но я не хочу брать деньги его родителей.

Его матери. Это кажется мне противоестественным.

Глаза Кира задерживаются на моем лице, и на секунду я забываю, о чем мы говорим.

Раньше мне было нетрудно поделиться с ним своими чувствами. Я могла высказать их ему, хоть и не в ту же секунду, как приспичит, а теперь мы просто молчим. Он слишком упрямый, чтобы идти мне навстречу, а я слишком хорошо знаю, как любит он меня наказывать.

— У меня есть деньги, — говорю ему.