Кладу юбку на стол позади себя.
Голодные глаза следят за каждым моим жестом, каждым движением.
Тянусь отстегнуть чулки.
— Не трогайте, — тихо останавливает меня Князь.
Я послушно скольжу рукой выше.
Кто эта женщина, проснувшаяся во мне? Откуда столько вызывающей смелости? Своим взглядом Раевский словно снимает с меня налет цивилизованности и воспитания. Этот стриптиз гипнотизирует не только его, но и меня. Смазка выделяется так обильно, что блестит уже на внутренней стороне бедра.
Провожу ладонями по ключицам, шее.
Ткань кофточки натягивается, подчеркивая острые соски. Кажется, в комнате весьма холодно, но внутри меня плещется раскаленная лава. Все, что сейчас вытворяю, задумано, чтобы хоть как-то показать, что я здесь не безвольная кукла для совокуплений. Но теперь все немного изменилось.
Или много.
Ворот моей кофточки настолько широк, что он позволяет мне плавно стягивать ее с плеч. Мои небольшие грудки выпрыгивают словно мячики из выреза. Раевский, не донеся стакан до рта, застревает глазами на розовых ореолах с темными вершинками.
Я спускаю кофточку на талию. Повернувшись спиной к Князю, так же медленно проскальзываю в нее вся, на секунду она накрывает мои голые ягодицы, скрыв их от взгляда Раевского. Но когда ему снова все доступно для обзора, он выдыхает, и я понимаю, что Князь задерживал дыхание. Переступаю чрез кофточку, поднимаю и кладу ее рядом с юбкой.
Здесь и сейчас я остаюсь в лишь в туфлях, чулках, насквозь мокрых трусиках и толстой короткой золотой цепочке, которая холодит мою кожу на ключицах.
Не отрывая пристального взгляда, я одним медленным движением распускаю хвост и, тряхнув головой, рассыпаю волосы по плечам. А они длинные, почти до пояса. Сзади они щекочут мне поясницу.
Раевский резко отставляет свой стакан и стремительно походит ко мне. Поднимает мое лицо за подбородок. Он такой высокий, что мне приходится вытянуться, отчего моя грудь бесстыже подается вперед. Вторая его рука ложится на полушария, шероховатая ладонь гладит их, сминает, пощипывает.
Я таю под этим порочным взглядом. Во мне не осталось никаких моральных принципов, только животная похоть.
И в момент, когда я решаю, что сейчас меня снова разложат на этом столе, Раевский подхватывает меня и сажает к себе на талию, и, целуя шею, в слепую стремительно куда-то несет. Я хватаюсь за его плечи, продолжая подставлять ему горло, ключицы, что угодно, лишь бы Князь не прекращал.
Он вносит меня в огромную ванную комнату.
